Встретиться с бедняжкой Милли наедине, как сразу же почувствовал Деншер, означало в конечном счете явиться к ней в значительной степени на прежних основаниях – на тех же, что позволили ему трижды посетить ее в Нью-Йорке; новое его явление, когда он снова встретился с нею лицом к лицу, вряд ли можно было счесть чем-то более значительным, чем простое признание, с некоторым элементом удивления, этого прежнего базиса. Все, кроме этого, все, что его смущало, отлетело прочь через пять минут после его прихода: было на самом деле чудесно, что их замечательные, их приятные, их допустимые и благопристойные и безопасные американские отношения – закономерность которых он вряд ли мог достаточно ярко обрисовать словами – сейчас, казалось, ничуть не были потревожены изменившимися обстоятельствами. Они оба с тех пор пережили великолепные приключения: для него таким приключением стала психологическая аннексия – интеллектуальное освоение – ее страны; а теперь, в данный момент, похоже, что самое великолепное в его приключении – это обретенное осознание иных мотивов, чем те, что служили ему раньше. Деншер спросил в отеле, сможет ли он повидать мисс Тил, на следующий день после обеда у миссис Лоудер, заранее ярко, с тревогой представляя себе, какую роль станут играть для него теперь, в любых контактах с Милли, столь странно совпавшие и поистине излишние попытки Кейт и миссис Лоудер изобразить девушку интересной. Она и без них была достаточно интересна – это вроде бы неожиданно вспомнилось ему сегодня – и прелестна и восхитительна, как милосердно утверждали обе эти дамы; такое могло в зародыше погубить ростки дружбы, и так уже неизбежно ограниченной, но совершенно открытой для него к продолжению. Однако стремление бросить эту затею было, к счастью, побеждено здравым смыслом и добрым расположением духа Деншера, известной живостью его ума, помогавшего ему, при содействии воображения, многое понимать и оправдывать – то есть качествами, радоваться которым так, как в этот момент, у него прежде никогда не было повода. Многие мужчины – практично рассудил он – не отнеслись бы ко всему этому так спокойно, потеряли бы терпение, сочтя упомянутую просьбу иррациональной, непомерной, и, быстро расправившись с проблемой, обернули бы дело так, что дальнейшее знакомство с мисс Тил стало бы невозможным. Он ведь говорил с Кейт о том, что эту молодую женщину «приносят в жертву», и это – поскольку это касается его самого – станет одним из способов ею пожертвовать. Впрочем, это был вовсе не тот подход, до которого, со вчерашнего вечера, прояснился его поначалу озадаченный взгляд. И дело не в том, что он был не из тех мужчин, что способны «бросить» женщину: он понимал, что он из тех, кому хватает ума различить, в каком случае прекращение отношений – меньшее зло и меньшая жестокость. Дело в том, что ему слишком нравились все, кого это касалось, чтобы он мог по собственной воле показать им, что он человек несговорчивый или просто ни к чему не пригодный. Ему – мало сказать! – нравилась Кейт и явно, в достаточной степени, нравилась миссис Лоудер; ему особенно нравилась сама Милли, и разве он не почувствовал прошлым вечером, что ему понравилась даже Сюзан Шеперд? Он никогда раньше не замечал за собой такой всеобъемлющей снисходительности. Во всяком случае, таков был фундамент, чем бы это ни объяснялось, строя на котором он был бы просто «тюфяком», если бы не сумел так или иначе пойти навстречу им всем. Если он обнаружит, что не способен это осуществить, у него еще останется достаточно времени. Идея осуществления этого кристаллизовалась у него в уме в таком виде, который не только обещал массу интересного, но, поистине, в случае успеха еще и величайший энтузиазм, однако в случае неудачи придал бы провалу прямо-таки варварский характер.
