Крылья голубки полностью

Она и начала осуществлять эту заботу – совершенно восхитительно, – как только он вошел, оборотившись к нему от стола, где, очевидно, была занята писанием писем: это дало ему прекрасную возможность выразить обеспокоенность ее нездоровьем, которую она в первую же минуту чудесно прогнала прочь. Она никогда, никогда – понимает ли он ее? – не будет для него нездорова; и то, как он это понял, то ответное чувство удовольствия, которое он не умел – и сознавал это – скрыть, создало возможность, как он очень скоро вынужден был признать, для начала более близких отношений между ними. Когда такое происходит меж двумя людьми, они оба, по правде говоря, не могут не осознавать возникновение отношений. Сама ситуация заставляет человека осознать это, если оказывается, что он этого не осознал. Милли позволила ему спросить – им на это хватило времени; от его упоминания о том, что ее приятельница объяснила свое прибытие на Ланкастер-Гейт без нее как неизбежность, она отмахнулась, отметая, столько же выражением глаз, сколько и улыбкой на устах, всякую почву для беспокойства и любую возможность настаивать. Как она себя чувствует? – Ну как? – как он видит; и так как у нее есть свои причины хотеть где-то появляться или не хотеть, то это никого не касается. Рассказ Кейт о том, что Милли слишком горда, чтобы позволить себя жалеть, что она яростно застенчива в отношении столь личной тайны, пришел ему на ум, и он обрадовался, что смог понять намек, особенно потому, что хотел его понять. Вопрос, с которым так быстро расправилась девушка, – «Ах, не стоит и говорить об этом. Со мной все в порядке, благодарю вас!» – оказался как раз таким, какой Деншер был только рад отогнать от себя. Вопреки просьбе Кейт по этому поводу здоровье мисс Тил его совершенно не касалось: его интерес был пробужден во имя сочувствия, а сочувствие было именно тем чувством, какое овладело им после первых же двух минут, именно тем, какое ему пришлось заглушить в себе до еле слышного шепота. Его послали повидать ее, чтобы он почувствовал к ней жалость, а ему еще нужно разобраться, как сильна может стать его глубоко личная жалость к ней. Может быть, это означает, что ему ее вовсе не жаль? – поскольку, к чему бы он в конце концов ни пришел, ему никогда нельзя будет позволить ей заметить это даже краешком глаза. Вот так, неожиданно, почва совершенно очистилась, хотя потребовалось немного больше времени, чтобы он смог ясно понять, сначала с внутренней усмешкой, а потом с некоторым уважением, что здесь сработало более всего. Совершенно необычайно, совершенно поразительно, ему становилось все яснее, что если его жалости не придется отступить перед какими-то другими обстоятельствами, она неизбежно отступит перед жалостью самой Милли. Ибо ситуация перевернулась именно таким образом: Деншер нанес свой визит, чтобы проявить жалость к Милли, – но он нанесет новый визит – если нанесет, – чтобы она почувствовала жалость к нему. Положение, в котором он оказался, рассудила девушка – ведь когда-то он пришелся ей по душе, – сделало его объектом, достойным такой степени нежности; он почувствовал, что она рассудила именно так, и прочувствовал это как нечто такое, с чем ему реально, из порядочности, из чувства собственного достоинства, из простой честности, придется считаться.