Крылья голубки полностью

Деншеру нужно было набраться твердости, чтобы не испытывать благоговейного ужаса перед невероятным количеством добра, которое его дорогая подруга, по всей видимости, желала ему принести. В одном он, по крайней мере, мог быть уверен: Милли Тил не станет сама торопить его с просьбой о вмешательстве. Она ни за что, никогда не спросит: «Неужели это совершенно невозможно, чтобы Кейт со временем серьезно увлеклась вами?» – вопрос, без которого ничто не окажется менее деликатным с его стороны, чем решительно сказать ей правду. Кейт гораздо свободнее, чем он, сможет сделать это, если Кейт, из некоторой осторожности или из искреннего раскаяния – короче говоря, по более достойной причине, – пересмотрит свой план; и все же он спрашивал себя, что он, если этого не случится, сможет сделать такого, что не будет более низким, чем ничего не делать? Этот вопрос снова вернул его к тому факту, что он нравится бедняжке Милли. Она объяснила это себе простым и прелестным обстоятельством, которое предоставило ей требуемый предлог. Обстоятельство это выражалось в полученном ею впечатлении, сохраненном и лелеявшимся, а предлог – превыше всего прочего – был побуждением действовать на этом основании. То, что она теперь была так убеждена в этом, давало ей уверенность, что она наконец может действовать; так что то, что Деншер сумел поэтому сейчас затронуть в ее душе, был корешок чистой радости. Именно чистая радость подняла голову и расцвела в Милли, пока наш молодой человек сидел с нею, а девушка говорила ему такие вещи, которые, казалось, буквально срывали слова с его губ. Это было даже не в полном смысле все то, что она реально говорила, а скорее значение ее речей в свете того, что он о ней знал. Например, то, как она дала понять, чтобы он не задавал вопросов о ее здоровье, – быстро, смело и с ненавязчивым искусством позволив его воображению воспринять истину, о которой она не произнесла ни слова. «Для вас я здорова – это все, что вас касается, все, о чем вам следует беспокоиться. Я никогда не буду настолько противной, чтобы плохо чувствовать себя для вас. Прошу вас, беспокойтесь обо мне как можно меньше, меньше щадите меня. Короче говоря, не опасайтесь игнорировать мою „интересную“ сторону. Вы же видите, даже сейчас, пока вы здесь находитесь, что она не единственная – есть еще масса других. Надо только отдать им должное, и мы легко найдем общий язык». Вот что было изящно обернуто в ее слова и что явствовало из них о ее впечатлениях и намерениях. Милли попыталась навести Деншера на разговор о его американских делах, но сегодня ему этого не хотелось. Думая о том, как в тот, другой день, при Кейт, он сидел здесь, долго и самодовольно «вещая», он винил себя за то, что переиграл, перестарался, сделал более очевидную – хотя бы по видимости – «стойку» на принимавшую их девушку, чем, во всяком случае тогда, намеревался. Он поменялся с Милли ролями, расспрашивая ее о Лондоне, о ее взгляде на лондонскую жизнь, и был только рад отнестись к ней как к человеку, с кем можно поговорить о темах иных, чем недомогания и боли. Он заговорил с ней о полученных им во время обеда на Ланкастер-Гейт свидетельствах того, что она явилась в Лондон, чтобы покорять; и когда она встретила это с полным и веселым согласием – «Да как же мне было не стать гвоздем сезона, „Этой-как-ее-там“, не стать для всех притчей во языцех? Что я могла с этим поделать?» – они прямо-таки по-братски свободно обсудили все, что происходило с каждым из них с тех пор, как прервались их встречи в Нью-Йорке.