– Превосходно. Это я положу в твой шкафчик, но только чтобы облегчить задачу твоим родителям, когда они приедут за твоими вещами – после того, как твои чудачества доведут тебя до смерти.
– Ой, все, иди уже, – говорю я.
До урока остается минут пять, и две из них мы уже истратили на этот спор шепотом.
Даже еще не обернувшись, я знаю, что Уэстон по-прежнему дожидается меня: чувствую, он так и не сводил с меня глаз. Когда я поворачиваюсь к нему, он за секунду окидывает меня взглядом с головы до ног – мою синюю футболку с прошлогоднего церковного марафона, любимые джинсы и теннисные туфли. И опять смотрит мне в глаза.
Глупо, но я жалею, что на мне не тот наряд, что в первый день учебы, – не блузка с пышными рукавами. Ой, можно подумать, мальчики замечают такие нюансы.
Когда я оказываюсь лицом к лицу с Уэстоном, то вся вспыхиваю. Он не меняет позу – по-прежнему стоит привалившись к стене, и это удачно, потому что так меньше заметно, насколько он выше меня, а он намного выше.
Я не знаю, что сказать. Растерялась. Перед глазами у меня одновременно прокручиваются на повторе утренний позор на репетиции и то, как вчера меня встретил широко распахнутый взгляд Уэстона, когда я ворвалась в репетиционную.
Поэтому брякаю первое, что пришло в голову:
– Ты собираешься отращивать волосы?
Брякнула – и внутренне вся сжалась. «Ай, молодчина, Анна. Каждый разговор с ним начинаешь с волос».
Лицо Уэстона проясняется – будто в пасмурный день, когда не ждешь, что хмарь разойдется, солнце вдруг проглядывает сквозь тучи. Он склоняет голову набок:
– А ты хочешь, чтобы отрастил?
Под пристальным взглядом его голубых глаз я особенно остро чувствую, как лямка рюкзака трет мне плечо.
– Я хочу, чтобы ты мне сказал, когда мы встретимся разучивать дуэт, – отвечаю я.
На лицо его набегает тень. Только этого не хватало, погода опять хмурится.
– Я не могу тебе помочь.
Сердце у меня падает.
– Не можешь или не хочешь? – уточняю я.
Уэстон приоткрывает рот, но я говорю: «Только не ври», и его губы смыкаются.
– Все врут, – помолчав, произносит он.
Между нами вклинивается звонок на урок, но мы оба не двигаемся с места. У нас осталась одна минута.
– А если мы договоримся не лгать друг другу? – спрашиваю я. – Ну вот просто пообещаем говорить друг другу только правду, даже если она горькая?
В детстве я была влюблена в мультяшного пирата из образовательной телепередачи, которую смотрела Дженни. По сюжету он был плохим парнем, негодяем, но то, как ухмылка у него перетекала в улыбку, искупало все: и что он постоянно воровал буквы алфавита, и что портил идеальные геометрические фигуры.
Так вот кого мне напоминает медленная улыбка Уэстона – того самого пирата. Негодяя. От его улыбки ноги у меня забывают, как стоять, и подгибаются.
– Так ты хочешь, чтобы я отрастил волосы?
Голос у него сейчас низкий – не шутит, – и глаза слишком серьезные.
– Можешь делать что уго…
– Ты обещала, – перебивает он. – Правду.
Я мучительно ищу ответ, но тут звучит звонок на урок. Спасена! Так церковный колокол в сказках спасает от нечистой силы.
– Урок. – Я показываю рукой куда-то дальше по коридору. – Мне нельзя сильно опаздывать к миссис Бенсон.
– Я и не хочу, чтобы ты опоздала. Ни за что. – Ох, какой низкий голос. – Но, Анна?
Я уже хотела было уйти.
– Что?
– Как насчет моих волос? Тебе больше нравятся длинные? – Уэстон поднимает брови.
Я делаю шажок назад.
– Ну а если нравятся?
Он пожимает плечами.
– Буду отращивать.
Пусть я опоздаю, но не уйду, пока не спрошу.
– Почему?
– Потому что я знаю тебя, Анна Джеймс, – произносит он.
И уходит прочь, в крыло, где учатся старшие классы.
Только на полпути в кабинет математики я понимаю: Уэстон ведь так и не дал внятного ответа, поможет он мне с дуэтом или нет.
Я – образцовый идиот.
Я нарочно ушел пораньше с урока, где отбывал срок помощником учителя – и это было просто издевательство, потому что меня отправили помогать мистеру Бранту в музыкальном зале. Ушел, чтобы перехватить Анну после ланча и сказать, что помочь ей с дуэтом не смогу. И я знал, что именно произнесу. Подготовился. Даже отрепетировал слова: «Я не смогу тебе помочь. Ты меня еще поблагодаришь, когда поймешь, что я бы все только испортил».
Но глаза у нее лучились, и что-то такое было в их сиянии, в том, как она не боялась общаться со мной на публике, как отмахнулась от уговоров Лорен Андерсон… От всего этого у меня защемило сердце. И я ничего не смог сказать.
А потом она снова проявила интерес к моим волосам – получается, и раньше обращала на меня внимание и ей не все равно, с какой прической я хожу, и тут уж я не выдержал и улыбнулся.
Но то, что произошло после ланча… Так продолжаться не может. Нельзя вестись на то, как у нее вспыхивают уши, когда она чувствует мой взгляд, или на то, как она рассматривает меня, будто старается запомнить черты моего лица.
Разучить дуэт ей поможет Рацио.
И мне совершенно точно нельзя больше тратить время на мысли о ее волосах… или о том, как шорты облегают ее бедра на репетициях… или джинсы – на переменах… или какие у нее хорошенькие ушки, даже когда не красные.
Черт.