Мы прорабатываем трудные места во вступлении, полируем шероховатости, чтобы достойно отыграть в пятницу в перерыве между таймами. Потом переходим к вещи, которую будем исполнять на следующей неделе, и полностью сосредотачиваемся на ней.
Мистер Брант лютует, сидя в кабине комментатора наверху. Оркестранты забыли, как читать значки динамики в нотах. Флейтам нужно играть громче. Трубам надо усвоить разницу между форте и форте-фортиссимо, а то играют слишком громко да еще и фальшивят при этом.
Тубы слегка сбились с ритма. Младшие, новички-девятиклассники, слишком старательно топают, и, что еще хуже, Неумехи из числа десятиклассников, которым бы уже пора знать, как правильно, тоже чересчур усердствуют – как будто едут на велосипеде, вместо того чтобы плавно ступать с пятки на носок.
При каждом повторе что-нибудь да идет наперекосяк. Мистер Брант отключает метроном, отбивающий ритм в другой части поля.
– Еще раз, – объявляет он. – Еще раз.
И мы бежим обратно на исходные позиции.
Когда такие «еще раз» повторяются снова и снова, поневоле понимаешь, откуда взялась дразнилка про Неумех: «Еще раз, еще раз, Неумехи среди нас». Мы бегаем на исходные позиции, пот струится по ногам, по спине, по лбу, а солнце постепенно склоняется за горизонт, и теперь нас освещают только лучи прожекторов.
Не скажу, что на репетиции все было чопорно и прилично. Мистер Брант вдруг брякает: «Хватить трясти задами» вместо «Хватит трясти ногами», и ему приходится досрочно объявить перерыв «на попить», чтобы все, включая родителей, ассистентку миссис Тейлор и его самого, отдышались от неудержимого хохота.
Но больше всего я отвлекаюсь на Анну. Во вступительном номере мы с ней стоим на противоположных концах поля и за все три часа изматывающей репетиции не приближаемся друг к другу ни на шаг. Каждый раз, как я смотрю на нее и она не отвечает мне взглядом – занята, помогает своей секции, пересмеивается с соседями-духовиками или изучает свой буклет с разметкой, и между бровей у нее складочка, – так вот, у меня каждый раз ощущение, что я со всей дури фальшиво вдарил по клавишам.
Наши глаза встречаются лишь единожды, и в этот единственный раз она улыбается и машет мне мизинцем с другого конца поля. А когда я наконец решаю, что ответить улыбкой – не значит обещать помочь, Анна успевает отвернуться; губы у нее все еще улыбаются, и она смеется вместе с Лорен, но глаза уже серьезные.
Когда репетиция завершается, все выстраиваются тесным кольцом. Инструменты держат под причудливыми углами, чтобы не побить и не поцарапать о соседние. Деревянные духовые возмущаются, когда медные духовые по небрежности задевают их локтем или рукой: боятся, как бы им не повредили флейты и кларнеты. Ударники стучат палочками по усталым плечам других оркестрантов, пока те не отмахиваются от них как от надоевших комаров. Инструмент – продолжение твоего тела, дополнительная конечность, только она не из плоти и крови, а из металла и дерева.
Мы строимся на роспуск – эта традиция соблюдается на играх, соревнованиях и вечерних репетициях по вторникам. Этот ритуал роспуска мистер Брант учредил в «Энфилде» задолго до нашего рождения, и даже самые растяпистые Неумехи помнят команды наизусть.
По вторникам роспуск обычно следует после разглагольствований мистера Бранта: он долго говорит о том, что́ необходимо подготовить к следующей репетиции, напоминает родителям – пусть присмотрят, чтобы оркестранты занимались дома до мозолей на губах и до крови на пальцах, и еще назидательно повторяет, как надо гордиться тем, что делаешь, и тогда мы удостоимся высочайшей награды и возьмем первый приз на конкурсе.
Выкрикивать команды на роспуске – обязанность тамбурмажора. Предыдущий для этого обычно забирался на подиум. Но Рацио просто стоит вровень с нами на поле, и оркестр теснее строится вокруг него: инструменты опущены, но все вытянулись по стойке смирно.
Голос у Рацио глубокий, сильный, он перекрывает далекий стрекот цикад, негромкие разговоры родителей, монотонный белый шум динамика.
– Равня-яйсь, смир-рно! Ноги.
А мы хором отвечаем еще громче:
– Вместе.
– Локти.
– В ряд.
– Грудь.
– Колесом.
– Глаза.
– Горят!
– Глаза!
– ГОРЯТ!
– ГЛАЗА!
– ГОРЯ-Я-Я-ЯТ!
Наступает долгая пауза. Все взгляды направлены вверх. И все застыли неподвижно.
– Оркестр! Как мы называемся?
– «Энфилдские смельчаки»!
– Наш девиз?
– Гордость! Вера! Честь! Вперед, смельчаки!
Это последняя команда на роспуске, но никто не шевелится. Мы ощущаем энергию, которая окутывает каждого и связывает нас всех.
Потом мы будем жаловаться и ныть, как сегодня достала нескончаемая репетиция, подшучивать над теми оркестрантами, которым влетало, и даже посмеиваться над своими секциями, но сейчас мы – единое целое.
Молчание длится.
Длится.
– Оркестр свободен.
Заклятие снято, и вместо всеобщей тишины поднимается оглушительная разноголосица. Я не ищу Анну в море лиц, а вместо этого заставляю себя сосредоточиться на том, чтобы медленно описать мелофоном круг, вытряхивая из него слюну и капельки воды – на верхнем ре услышал, что она попала в инструмент.