– «А что насчет Анны»! – передразнивает он. – Уэс, я видел, как ты флиртовал с ней в конце большой перемены.
– Я не флиртовал. Мы обсуждали дуэт.
Рацио забирается по ступенькам на подиум и садится, свесив ноги, а локти уперев в колени.
– Я знаю, ты любишь музыку, но ни разу не видел, чтобы даже соло у тебя вызывало улыбку, не говоря о дуэте в четыре фразы. Спалился.
Его поза так напоминает мне о детстве, что я не знаю, смеяться или плакать.
Когда мы были младше и летом еще не ездили в музыкальный лагерь и не ходили на репетиции – для разных секций оркестра и на общие, – то Джонатан, Рацио и я целые дни проводили в моем домике на дереве.
Собственно говоря, домика там не было. Была деревянная площадка, которую папа приделал к стволу в трех метрах над землей, а в середину площадки вела лесенка. Но оттуда замечательно было обороняться от имперских штурмовиков, прятавшихся в лесу и паливших по нам из бластеров. Мы были зоркие молодые джедаи, обученные искусству отражать такие атаки световыми мечами.
И мы всегда побеждали.
Потом мы перешли в среднюю школу и джедайские тренировки закончились, но мы все так же проводили на дереве долгие часы – часто просто молча лежали на досках и смотрели на ветви.
Но потом нас стали одолевать чувства, в которых требовалось разобраться, и тогда Рацио садился на край настила, свесив непомерно длинные ноги и подперев подбородок руками, Джонатан устраивался скрестив ноги и водил пальцами по истертым доскам, а я лежал на спине и рассматривал ветки на фоне неба.
Мы разговаривали о родителях, о том, как они больше не скрывают от нас свое настроение. Говорили о девочках в школе, гадая, почему некоторые пахнут как сахарная вата, а другие – как карамель и что означает, если девчонка говорит тебе, что ты пахнешь дезодорантом «Акс». (Это комплимент? Или нет? Нам так и не удалось понять.)
Говорили об оркестре и о том, как волнуемся, не провалим ли выступление в старших классах – ха-ха! – а еще о страхах, которые поджидали нас за порогом школы, после выпуска, в таинственном и туманном мире колледжа. Мы говорили о будущем и о времени. Всегда о времени.
– Я не флиртовал, – повторяю я. – Она забавная. Вот я и улыбнулся. Конец истории.
Рацио приподнимает бровь:
– Долбаная чушь.
Ого, крепко выражается! Я не могу скрыть удивление:
– Называй как хочешь. Я говорю правду.
– Повторяю: дол-ба-на-я чушь. Анна тебе нравится. И, кстати, я одобряю. Она тебе будет очень на пользу, честно.
Все это время я стоял, привалившись спиной к подиуму, а рядом свисали ноги Рацио. Но теперь поворачиваюсь к нему – донести свою мысль и понять, что он такое имеет в виду. Рацио насмешливо щурится.
– Я не могу ее получить, и ты это прекрасно знаешь. – Стоило произнести эту мысль вслух, и слова обожгли гортань.
– Ну, для начала, – самодовольно говорит Рацио, – человека получить нельзя. Но не вижу, почему бы тебе не завязать с ней нормальные, здоровые отношения.
– Сам знаешь почему, – огрызаюсь я. Он что, правда хочет, чтобы я произнес это вслух?
– А ты все-таки скажи.
«Ладно».
– Потому что, – говорю я, – она – совершенство, а я ее погублю. Или, что еще хуже, даже не успею погубить, потому что мы две секунды пообщаемся – или что там еще люди делают – и она поймет, в каком я раздрае, и убежит в холмы.
Над футбольным полем разносится смех, нарушив тишину. Мы оборачиваемся. Через черный ход из школы в ворота стадиона начинают стекаться музыканты, направляясь к подиуму.
Я высматриваю Анну и так увлекаюсь, что слов Рацио не слышу.
– Минутку, что ты сказал?
Рацио возводит глаза к небу, точно умоляя Господа вмешаться и помочь вразумить придурочного друга.
– Во-первых, – начинает он, растягивая слова, чтобы показать, как раздражен, что вынужден повторять, – то, что делают люди, когда нравятся друг другу, называется «встречаться», «ходить на свидания». Во-вторых, ты слишком самонадеян, если думаешь, будто способен кого-то погубить. И, в-третьих, в Энфилде нет никаких холмов, так что Анне придется сильно постараться, чтобы добежать туда, где они есть. Кроме того, я сомневаюсь, что она испугается и сбежит.
– С чего ты решил?
Рацио с улыбкой хлопает меня по плечу:
– Потому что ты недоумок, но при этом замечательный. Вот почему. Даже если ты отстойно играешь в «Королевскую власть».
– Ты поможешь ей с дуэтом? Ну пожалуйста! – торопливо выпаливаю я, пока оркестранты не подтянулись поближе. – Всего дня два в неделю. Сделай одолжение.
Но Рацио уже закончил разговор, и взгляд его сосредоточен на оркестрантах, а мысли явно заняты предстоящей репетицией.
– Я сделаю тебе одолжение, – отвечает он, и я даже не успеваю понять, от чего у меня по жилам пробегает холодок – от облегчения или от разочарования, потому что Рацио заканчивает: – Сделаю одолжение и не буду помогать Анне.
А потом нас накрывает волна сорока голосов – смеясь и болтая, оркестранты занимают свои места на разметке.
И я различаю в этой волне смех Анны. Он как музыка.
Репетиция требует большой сосредоточенности, и, пока мы занимаемся, мысли у меня хотя бы не мечутся. Не до того.