Сегодня первая вторничная репетиция сезона, но, что еще важнее, я впервые на школьном стадионе Энфилда после всего того, что случилось в прошлом году.
С виду стадион не изменился, и пахнет тут по-прежнему. Прожектора включили заранее, хотя еще не совсем стемнело, и они ярко высвечивают комочки искусственного газона у меня под ногами. Над стадионом висит запах пота футболистов: их тренировку после уроков закончили пораньше, чтобы дать нашему оркестру время помаршировать по полю.
Высоченные металлические трибуны ослепительно вспыхивают в лучах закатного солнца и прожекторов, и от них на поле, где и без того жарко, еще жарче. Сейчас скамьи пусты, но, когда начнется репа, первые два ряда займут родители оркестрантов – будут смотреть, как мы снова и снова повторяем одни и те же номера программы.
Пока что и поле пустует, если не считать Рацио и Ландона, которые стоят бок о бок и изучают план расстановки и движений.
Конечно, Рацио пришел пораньше, чтобы помочь очередному Неумехе.
– Я просто не понимаю, как я должен переместиться с пятидесятиярдовой линии на тридцатиярдовую за такое время. Что мне делать-то, передвигаться гигантскими шагами, как великан?
– Да, – хором отвечаем мы с Рацио.
Ландон стонет, а Рацио усмехается.
– Лучше начни растягивать квадрицепсы перед репетицией, – советует Рацио и отдает Ландону буклет с разметкой. – Пригодятся.
Ландон уходит в оркестровый зал, а я помогаю Рацио установить главный подиум для ударных, и работаем мы молча, и от этого молчания нам хорошо – вот чего мне остро не хватало в Блуме в прошлом году.
Мы с Рацио и Джонатаном подружились в первом классе на злосчастной игре в вышибалы, и, хотя с тех пор нас нельзя было назвать неразлучными, нас связывало взаимопонимание, а скрепляли его выходные: мы рубились в видеоигры, катались на квадроциклах и пару раз оглушительно громко играли на музыкальных инструментах в лесу вокруг нашего дома – две валторны и эфониум. Мы трубили в ночи так, что заглушили даже настырный вой койотов.
«Теперь это мамин дом», – напомнил я себе. Папа переселился в Блум, и чахлые деревца, которые растут вокруг его трейлера, лесом никак не назовешь.
– Гонщик! – официально приветствует меня Рацио.
– Я же просил не называть меня так, Горацио! – я в ответ зову его полным именем.
– Один – один, – Рацио смеется. – А все-таки признай: эти блумовские ребята маршировать не умеют, зато прозвища придумывают прилипчивые.
– Лишай тоже прилипчивый, но никто его не любит, – отвечаю я.
Гонщик! Это прозвище я заработал, потому что быстро бегал обратно на исходную позицию, когда директор «Блума» требовал в сотый раз повторить очередную часть представления, которую мы репетировали. Мистер Брант строгий руководитель, поэтому в «Энфилде» такие пробежки – обычное требование. Бежишь – тренируешь сердце. Экономишь время. Если поймают на том, что не соблюдаешь требования, то к утренней пробежке в полтора километра добавится еще один штрафной круг или же всему оркестру назначат отжимания, и тогда на тебя все обозлятся.
Привычка быстро бежать на исходную позицию так в меня въелась, что отучиться от нее я не мог, хотя в «Блуме» музыканты по своим местам просто расходились неспешным шагом. А потому новые одноклассники посмеивались и хихикали у меня за спиной, прячась за инструментами и собственными руками.
– Ты при мне заразные болезни даже не упоминай, – говорит Рацио. – Прошлогоднюю вспышку мононуклеоза ты пропустил. А это был полный кошмар. Заболела половина ударных, трубачей косило одного за другим, а деревянные духовые вообще всегда выглядят полудохлыми, но тогда они были совсем как призраки из «Королевской власти».
– Ужасно жаль, что я все это пропустил, – говорю я, и мы с кряхтением ставим металлический подиум на место, а он пронзительно скрежещет. – Разве Ландону должен помогать не Джонатан? Он же возглавляет секцию баритонов.
– У Джонатана после уроков ученический совет. – Рацио наклоняется и потирает лодыжку. – Кроме того, как тамбурмажор, я не мог позволить, чтобы Ландон все время мазал мимо своей первой метки в номере. К слову сказать, он даже не знал, что такое номер.
– В смысле – музыка? – спрашиваю я.
– В смысле не знал, что номер – это синоним пьесы, если речь идет о марширующем оркестре.
– Господи Иисусе.
– Не упоминай имя Божье всуе, – говорит Рацио.
Если бы я получал пять центов всякий раз, когда Рацио требует, чтобы я следил за языком, то давно купил бы каждому из нас по валторне ручной работы фирмы «Холтон».
– Иди на хрен, – беззлобно отвечаю я, и Рацио смеется.
С минуту мы молчим, потом Рацио толкает верхнюю часть подиума и проверяет, сработали ли защелки с обеих сторон.
– Ну так что, поговорим об этом?
Я вытираю испачканные пальцы о шорты: подиум-то грязный.
– О чем об этом?
Рацио смотрит на меня с выражением «Не будь идиотом», но я и правда не понимаю, что за «это» он имеет в виду – Блум? Моих родителей?
– Про Анну.
«Ах, это Это».
– А что насчет Анны?
Теперь во взгляде Рацио читается: «Нет, ты все-таки упорно изображаешь идиота».