Мятежные малыши перешептывались допоздна. Голоса их становились то громче, то тише, словно ласковый шелест предрассветного ветерка, и под эту-то неуловимо знакомую колыбельную Земолай ворочалась, пока наконец не отключилась, снова и снова пережевывая один и тот же старый вопрос: что на самом деле произошло в тот день?
Наутро Земолай проснулась поздно – отдохнуть не отдохнула, но хотя бы сошел паралич, разбивший ее накануне вечером. Она поплелась в общую комнату, приняла выданную Элени таблетку и затем, не говоря ни слова, удалилась в душ. И стояла под обжигающими струями столько, сколько могла выдержать.
Остальные уже сложили вещи, когда она к ним вышла. После ночного веселья детки выглядели лишь слегка помятыми. Гальяна бросала на нее нервные взгляды. Тимьян вовсе в глаза не смотрел.
Подошла Элени и махнула рукой в относительно уединенный угол:
– Надо поговорить. О вчерашнем вечере.
Ох уж этот снисходительно-отеческий тон!
– Не о чем говорить, – проворчала Земолай.
– Есть. – Элени понизила голос, как будто все остальные в таком крошечном пространстве ее вдруг не услышат. – Ты больше не в Пава. Мы веруем – правда веруем, – но наша вера не похожа на твою. Да и не должна быть похожа. Мы с Рустайей выросли в округе Хай. Знаешь, каково это? Мне повезло – я на хлебозаводе работала, но по соседству располагался конвейер по штамповке металлоизделий. Именно там Рустайя потерял своих родителей, а потом и ноги – ноги, понимаешь?! И вместо пенсии получил меха-протез. Представляешь ли ты, каково это – просыпаться каждое утро и входить внутрь механизма, отобравшего у тебя родных; быть у него в долгу, едва вытягивая на пропитании, которое зарабатываешь с его помощью?
– Да, – сердито зыркнула на нее Земолай.
– А я говорю, ты не знаешь жизни здесь, снаружи, – нахмурилась Элени, – не знаешь, каково это – расти под властью твоего бога. У людей есть вопросы, и они имеют право их задавать.
– Ты продолжаешь читать мне нотации, – прорычала Земолай, – как будто это я отняла ноги у твоего друга, я принимала законы, о которых ты брюзжишь. Я пришла в секту мехов ребенком. Меня воспитывали для одной-единственной цели…
– Теперь-то ты не ребенок! – резко бросила Элени. – И когда же наступил переломный момент? Вот ты ни в чем не виновата, а потом раз – и соучастница?
На миг Земолай ослепла от раскаленной добела ярости.
– Я уже сказала, что пойду на вашу идиотскую вылазку! – заорала она. – Чего еще ты от меня хочешь?
– Я хочу, чтобы ты вынула башку из задницы и включила мозги! – рявкнула в ответ Элени. – Хочу, чтобы ты выбрала, на чьей ты стороне! Ты сама, а не то, чему тебя учили, не то, где ты была или что делала раньше. Просто реши, что правильно, прямо сейчас.
Они уставились друг на друга, тяжело дыша, и остальные присутствовавшие в комнате окончательно перестали притворяться, будто не слушают. Элени и Земолай уперлись лбами (родитель и ребенок), как два барана, и последняя так разозлилась, что собралась вообще отказаться от участия в этой бессмысленной затее.
Гальяна наблюдала за происходящим с растущей тревогой и наконец шагнула вперед, протягивая руки.
– Перестаньте, – сказала она. – Ну же! У нас всего несколько часов на подготовку. А может… может, пусть Земолай идет со мной?
Короткая схватка воль закончилась быстро. Рустайя и Тимьян уже вскинули рюкзаки на плечи – те, кому хватило ума не вмешиваться.
Элени кивнула – и все. Группа разделилась пополам.
Пограничный район покидали молча. Гальяна спрятала свои сине-зеленые косы под капюшоном. Они с Земолай составляли любопытную пару: невысокая, закутанная фигурка семенит рядом с высокой и хмурой мускулистой женщиной.
Шли по улице печатников, и Земолай окутали знакомые звуки: грохот-лязг-рев прессов, крики помощников, знакомая индустрия утвержденных слов, помещаемых на утвержденную бумагу.
Сколько вечеров провела она в углу одной из таких мастерских, напялив толстые наушники и выводя прописи на грифельной доске, пока мать просиживала лишние часы за наборным столом. И всегда рядом был Никлаус – взрослея под звуки запечатляемых знаний.
Вспомнились слова Элени – «Теперь-то ты не ребенок», – и Земолай снова разозлилась.
Они оставили печатников позади и свернули в обшарпанный переулок, где теснились частные магазинчики. Половина домов заросла диким виноградом, половина – грязью. Гальяна остановилась у одной из самых ветхих лавчонок. Из зарослей сорняков у двери торчала сломанная деревянная вывеска с неразборчивой надписью. Оба окна были заколочены.
Особого доверия картина не внушала.
Покосившаяся дверь открылась не без труда и с безобразным скрежетом. Внутри домишко выглядел еще более убого, чем снаружи. На полупустых полках лежал слой пыли с палец толщиной. Под ножки разномастной мебели кто-то подсунул щепки, чтобы не качалась. Вдобавок тошнотворно воняло прогорклым молоком.
