– Война не окончена! – провозгласила она. – Я почти каждый день работаю на земле. Я почти каждый день бьюсь с нашими врагами в их самых глубоких норах. Они не запуганы. Они не раскаиваются. Они собирают припасы на случай новой осады, нашей осады. Люди, желающие примирения, так себя не ведут. Эти готовят решительную атаку, задействовав все навыки своих самых хитроумных мастеров. Я в частном порядке представила свои доказательства Меха Петрогону, но он не слушает. Если у него и есть недостаток, так это его оптимизм, его вера в то, что у противника по-прежнему общие с нами ценности. Но наши ценности – это ключевые ценности Радежды. Если они выступают против нас, то ничем не отличаются от врагов, осаждающих наши границы.
Меха Петрогон обрушился на нее, удерживаемый только шнуром, соединявшим его с божьим древом.
– Я принял твой вызов, Водайя, и выполнил условия. Здесь не место для заговоров!
– Как раз здесь и место, – прошипела она. – И только здесь.
– Мы закончили! – рявкнул Меха Петрогон. – Мои приказы остаются в силе. Мы вновь созываем Совет, и тебе повезет, если сохранишь хотя бы статус патрульной.
Он нетерпеливо махнул рукой Зубу, доставившей меха-шнур, но та смотрела мимо него, на командиров квадрантов. А командиры квадрантов слушали Водайю.
– У меня к тебе один вопрос, – сказала крылатая Водайя. – Всего один, и сегодня мы уйдем отсюда без сомнений.
Она раскинула руки, охватывая Петрогона, божье древо, зияющий над головой портал и зрителей вокруг.
– За долгие годы твоей службы, за все твои годы на посту Голоса – истинно ли служил ты воле меха-дэвы?
Все взгляды обратились к Меха Петрогону. Зене вопрос показался достаточно простым. Петрогон много раз стоял пред взором богини и никогда не вызывал у нее гнева. Но какое-то более глубокое понимание промелькнуло между двумя крылатыми. Водайя глядела со спокойным торжеством. А Петрогон выглядел… испуганным.
– Водайя… – предостерегающе произнес он.
Внезапно божественный свет вспыхнул, придавив своей яркостью к земле. Зеня ахнула. Там, едва видимая сквозь плотное сияние…
Меха-дэва двигалась, словно ветер в тумане.
Она медленно подняла правую руку к порталу, нащупывая что-то тонкими пальцами. Толпа вопила, раскачивалась и возносила сотню разных молитв. Кто-то из курсантов упал в обморок. И тут пальцы меха-дэвы протолкнулись в их мир. Ее запястье растянуло портал на три фута в ширину, и великанская длань простерлась над опаленными ветвями божьего древа.
Петрогон подобрался, словно перед броском, но он все еще был подключен к древу. Он смотрел, как приближается огромная рука, явно приготовившись встретить свою судьбу.
Сияющий палец коснулся его головы. Свет промывал его насквозь… пока не погас. В полупрозрачной скорлупке груди мощно билось сердце, выталкивая цветные жилы, распространяя тень, словно заразу.
Меха-дэва искала признаки неверности, и она их нашла.
Голова Петрогона запрокинулась, рот распахнулся в немом крике. Богиня схватила его, а тени продолжали расползаться, пульсируя: неверный, неверный, неверный. Ладонь божества сжалась в кулак, скрыв жертву от крыльев до колен, только ноги болтались.
Благоговейные восклицания превратились в вопли ужаса. Люди отпрянули от расплаты, готовые в панике броситься с крыши прочь. Металл скрежетал – выворачивающий внутренности звук крыльев, деформирующихся под огромным давлением.
Все услышали, как сопротивление металла уступило место сопротивлению кости. Вопль Меха Петрогона резко оборвался. Кровь между пальцев меха-дэвы шипела, брызгала и капала, словно магма, и вот богиня разжала кулак.
То, что она выронила, уже не было человеком. Оно упало на кирпичи с тошнотворно-глухим стуком.
Рука нерешительно зависла над Водайей.
Воительница стояла рядом с изуродованным телом Петрогона, высоко подняв голову, – образ совершенного стоицизма в обрамлении крыльев и ветвей божьего древа. Зеня затаила дыхание, готовясь к худшему…
Но… Водайя светилась. Свет струился непрестанно, но она не дрогнула, налившись серебром от копны волос до подметок сапог, и сияла так ярко, что глаза болели смотреть.
Только сердце полыхало у Водайи в груди, кровавое и кристально прозрачное, его ровный ритм гремел как гром. Меха-дэва не находила в ней никаких изъянов.
А Зеня преисполнилась стыда.
Мысленно она вернулась к той сцене наверху в покоях наставницы и принялась в который раз перебирать воспоминания. Но чем дольше она воображала случившееся, тем больше сомневалась в своей памяти. В конце концов, она же спровоцировала Водайю своим неповиновением.
Если мотивы крылатой были чисты, то и с Зеней она проделывала именно то, что говорила: применяла методику обучения, призванную раскрыть ее потенциал. И ведь сработало же! Зеня ведь шевельнула крылом.
Водайя была искренне уверена в каждом своем слове. Она была как святая Радежда на горе, женщина, ставшая городом, превращенная в миф. Она была как Орлуски, как Зорска, как Виталия – как каждый из святых, державших перевал, державших фронт, душой и телом посвятивших себя божеству, защищавшему их всех.
