Но Таня этого не видела и не слышала, и все теперь происходившее было для нее слишком неожиданным.
Усатый, не отрывая взгляда от Михалыча, махнул его конвоирам рукой. Двое солдат подвели Михалыча поближе.
— Документы!
— В сарае в углу, в пиджаке, верхний левый карман, — хрипло овтетил Михалыч.
Солдаты расторопно притащили пиджак, извлекли несколько бумажек, подали усатому. Тот сунул их поближе к лицу Михалыча:
— Эти? — спросил усатый.
— Эти.
Усатый внимательно перебрал все поданные ему бумажки, просмотрел, потом выбрал из них одну, просмотрел ее повнимательнее, поднял глаза и обвел взглядом лес, что-то обдумывая. Засунул все документы во внутрений карман и медленно веско произнес:
— Ишь ты, какая фруктина. Хорошо сделаны бумажки. Не сразу и заметишь, что не так… Только я ведь почерк товарища Мокроусова отлично знаю. Это что же получается? Мы отряды зеленых в лесах собираем и красными их делаем. А вы, значит, красных — в зеленых обращаете? Или… в белых? — усатый пришурился, став похожим на азиата, и вдруг гаркнул:
— Связать!
Двое солдат протянули руки к Михалычу, но он успел сделать стремительное сложное движение, что-то сверкнуло в его руке, свистнуло в воздухе, усатый командир вдруг дернулся, начав выпучивать глаза, Михалыч отшвырнул одного солдата, заломал второго, но откуда-то из-за спины Тани выскочил третий и приставил громадный не то нож, не то саблю к шее Михалыча:
— Вот побалуй у меня, сука, побалуй!
Налетели еще несколько, Михалыча перестало быть за ними видно, и тут Таня заметила, что усатый уже не стоит, а сидит, медленно поднимая дрожащую руку к горлу, из которого торчит ручка ножа и струей льется кровь, и что усатый валится набок. Тане сзади кто-то больно стиснул руки, не давая двинуться с места.
— Гришка, бинты тащи, б…дь, командир отходит!!
Михалыча связали и оттащили в сторону. Кутерьма еще какое-то время продолжалась вокруг поверженного усатого, потом вдруг все отхлынули, и он остался лежать совершенно неподвижный, с мучнисто-белым лицом, в облитой кровью куртке и с набрякшей красной скомканной марлей на шее.
К телу шагнул долговязый молодой парень в коричневом замшевом пиджаке и охотничьих сапогах с ботфортами, присел на одно колено, поднял планшетку с документами, поднялся и звонко выкрикнул:
— Принимаю командование на себя!
В гурьбе солдат кто-то буркнул:
— Это с какой такой радости?
Другой голос просипел:
— Борька вроде партейный, при штабе… пусть его, пока покомандует. А там уж как в полку решат.
Новоявленный командир Борька оглядел лица собравшихся — возражений не последовало. Он поводил взглядом дальше, поверх голов, остановился на Михалыче, затем на Тане.
— Сарианиди! Ко мне!
Грек протолкался из-за спин и вышел в круг.
— Будем допрашивать этого гада, — парень указал рукой на связанного Михалыча. — Отвечаешь за девчонку! Держи ее здесь. Будем допрашивать их вместе! Вознюк! И ты, Саня! И ты, Сергей Иваныч, остаетесь конвоировать гада: ловкий, сволочь. Товарищи, остальные могут разойтись пока, отдохнуть!
Из гурьбы выждвинулся самый крупный солдат, мордатый, с маленькими свиными глазками.
— Слышь, Боря. Виноват, товарищ командир, то бишь. Давай-ка поделим: тебе на допрос этого шпиона, а нам бабу. С нее какие тебе сведения? Баба не офицер, сведений не знает. А мы с ней пока по-своему потолкуем, по-мужицки. Две недели ж не видали никого, окромя Нинки-фершалки. У меня толковалка скоро отсохнет, б…дь. Соскучились мы в лесах-то этих, по бабам. — И подмигнул.
— Прохоров! Ты брось эту махновщину! Мы солдаты ревоюционной армии. Женщина будет допрошена и отконвоирована в штаб полка, понятно?
Здоровяк Прохоров смерил взглядом худощавого Борьку, взялся за ремень, выдержал паузу, хрюкнул, харкнул себе под ноги, качнул головой и произнес очень недовольно:
— Ну, гляди. Командир, — Прохоров повернулся медленно назад. На него смотрели остальные, вытянув шеи и ожидая, чем кончится.
Прохоров махнул им рукой:
— Пошли к роднику! Помоемся хоть, с дороги.
Борька пошептался о чем-то с греком, оба оглядывались время от времени, то на Михалыча, то на Таню. Потом Борька удалился в сарайчик, где держали Федора Поликарповича, вскоре вышел куда-то с ним и еще одним солдатом. Вернулись через полчаса. Федора Поликарповича водворили обратно в сарай, Борька снова пошептался с Сарианиди и громко приказал охранявшим Михалыча:
— Поднять гада!
Поигрывая револьвером в руке, Борька изложил условия: либо Михалыч рассказывает, кем и зачем он заслан, и выкладывает все выпытанные им от рыжего немца сведения о месте тайника с сокровищами, с целью передачи их трудовому народу, либо Михалыча будут мучать похлеще, чем он замучал немца. Труп Грюнберга показал Борьке седой солдат.
Михалыч угрюмо отмалчивался. Борька и его четверо подчиненных, видимо, не решались приступить к пыткам. Вероятно, сомневались в возможности легко выпытать что-то у Михалыча, такого матерого с виду. Борька помешкал, подумал и изменил тактику:
