— Значит, молчим? Что ж, в таком случае придется заняться вашей племянницей. Оч-чень красивая девушка, очень. Вы понимаете, наши ребята здесь в лесу живут в трудных условиях, они оторваны от своих семей. Вооруженная борьба в тылу опасного противника образует сильнейшие нервные нагрузки. Вы понимаете меня? Бойцы просят об отдыхе, нужна женщина. Конечно, я джентльмен, и стараюсь пресекать посягновения на женскую приватность, но и вы меня поймите. Если будете упрямиться и ничего мне не расскажете на поставленые вопросы, то я умываю руки, и пусть бойцы делают с вашей прелестной племянницей и с вами все, что захотят. Вы же бывалый человек и, наверное, вам доводилось уже видеть, во что превращается женщина, которую насилуют по очереди трое солдат? А если позвать остальных? Там еще десятеро. Здоровенные такие парни, озлобленные на подобных вам предателей трудового народа.
Михалыч поднял глаза, потупленные в течение этого спича в землю:
— Ну, расскажу, и что дальше? Вы же нас тут же в лесу и в расход отправите. Меня сразу, а ее чуть попозже. Что так, что так. Или отпускайте, а я вам тогда денег дам на пару недель нормальной жизни, или идите нах..й.
— Может, и отпустим. Но сначала вы нас выведете на ваших людей, сдадите нам агентуру, потом лично покажете уполномоченным товарищам места тайников с ценностями, о которых вам сообщил покойный. И когда ценности будут переданы реовлюционной власти, я похлопочу о вашем освобождении.
— Ага! Щас! Похлопочет он. Знаю я ваши хлопоты. Да пошел ты!
Борька немного растерялся. Он посматривал то на Михалыча, то на Таню, то на свой револьвер. Отдавать Таню солдатам он, похоже, не очень хотел. То ли из чисто джентльменского отношения к женщинам, то ли намеревался приберечь красивую девушку для себя, то ли хотел порадовать ценным трофеем какого-то более важного командира, кто его знает? Подумав, Борька обратился к Михалычу нудным монотонным голосом студента-ботаника:
— Может быть, вы хотите для начала рукояткой револьвера по зубам? Или вы хотели бы, чтобы вас сразу ударили прикладом в пах?
— Зачем прикладом, товарищ командир? — сказал один из солдат и вытащил тот самый огромный мясницкий нож, которые Таня видела уже сегодня у горла Михалыча. — Зачем прикладом? Давайте я ему тесаком яйца отрежу? Я ему сегодня, гаду, уже пощекотал горлянку, он уж ко мне привык, гы-гы.
— Тесаком — это мысль, — отозвался Борька. — Только ты, пожалуй, начни с каких-нибудь пальцев. Ну, там, мизинец, к примеру, отрежь. Может, в этом случае и не понадобится сразу прибегать к кастрации. Не старый еще мужчина, будем же гуманистами, товарищи.
— Да я не оба, я ему только одно яйцо сперва оттяпаю. Для острастки. А там поглядим, как он у нас запоет.
Солдат с тесаком вразвалку подошел к Михалычу. Тот стоял со связанными руками, придерживаемый конвоиром с винтовкой. Солдат осмотрел Михалыча с боков, сверху вниз и снизу вверх, как бы оценивая, какой кусок отрезать.
— Михалыч глядел на него довольно бодро и спросил:
— Ты по профессии мясник, что ли?
— Не. Артиллерист, — и с воодушевлением продолжил. — Я в германскую…
Солдат не договорил. Михалыч прервал его, резко дернувшись корпусом, потом еще раз. Зловеще присвистнула дважды сталь, что-то рассекавшая, Михалыч оттолкнул солдата, сцепившего руки на окровавленом животе, лишенного уже своего тесака. Освобожденными о лезвие тесака руками, с которых болтались теперь обрезки веревок, крутнул другого, сдирашего с плеча винтовку, содрал ее сам окончательно и отбросил солдата метра на полтора. Винтовка оказалась у Михалыча в руках. Таню отпустил державший ее Сарианиди, бросился, вскинул свою винтовку, но от Михалычева оружия полыхнуло огнем, и грек повалился под ноги Тане, сбив ее на землю. Раздался еще один выстрел. Таня вскочила и увидела, как Михалыч передергивает затвор, целится. Сухой щелчок механизма без огня. Михалыч снова передергивает, сплевывает нервно и швыряет винтовку на землю. Еще один солдат целится в него сбоку, от бочки с водой. Михалыч делает лихой кувырок и, как в боевике, швыряет железяку в целящегося. Тот не падает замертво, но винтовку роняет и хватается ладонью за свое плечо, скрючивается с перекошенным лицом. Возле него лежит тот самый огромный нож, окровавленный, этот нож кинул Михалыч. Перед Таней узкая костлявая спина, Борька целится в Михалыча из револьвера, кричит:
— Стоять!
