— Справа заминировано все, — терпеливо объяснил парнишке пожилой солдат. — Сколько наших ребят там подорвалось, не счесть. Там к реке дорога, а пить-то хочется. Как охота ополоснуть и тело, и форму, сил нет. Хуже свиней, одежда колом! — Солдат пальцами размял рукав шинели, который торчал будто деревянный от напитавшей его глинистой жижи. — Вот наши и маются, тыкаются в минное поле. Немцы там хитро все обустроили, закопали мины так, что хвостиков не видно, грязюка одна. Ступишь, и на куски разорвет. Вот так вот они нас измором берут: ни голову из окопа высунуть, ни воды набрать.
— Ну а слева что же? Там тоже мины?
— Топи и бурелом. — Мужчина указал заскорузлыми от налипшей грязи пальцем влево и вперед. — Пробраться можно. Наши оттуда по темноте таскают деревяшки для костра. Хоть мокрота сплошная да гнилье, почитай, дым один, никакого жару. Нам и это в радость, согреться чуток. Кости ломит от сырости, вот ведь, вода кругом, и не взять ее. С болот муть зеленая. — Он кивнул на ямку, которая наполнилась серой жижей из грунтовых вод, что сочились из-под земли, и от мороси, наполняющей воздух. — С лужи грязь, через тряпки цедим ее и пьем. Совсем нас Гитлер зажал тут, в наступление надо идти, гнать фашистов с земли нашей.
Саша Евсюков внимательно слушал жалобы старого солдата, внутри него все сжималось от сочувствия к этому человеку. Ему хотелось немедленно кинуться снова в атаку или отправиться в разведку, чтобы уже узнать все расположение обороны противника, тогда, наконец, поднимется батальон в атаку и освободит холмы с железной дорогой от гитлеровцев.
Шубин слушал их разговор вполуха, его злость поутихла. Сейчас он снова перебирал в уме каждое слово Морозко, какие сведения тот успел собрать за время разведывательных операций и вылазок на территорию противника. Надо найти решение, иначе он подведет не только командование, а вообще каждого, кто находится здесь, на передовой. Наступать все равно придется, важный транспортный узел нужен Красной армии, а от результатов разведки будет зависеть количество погибших во время атаки. Сам же учил начинающих разведчиков, что цена их ошибок — жизни других людей. Если бить точечно, зная слабые стороны врага, то потери будут минимальные. Вот когда не знаешь расположения огневых точек, какой техникой располагает противник, сколько у него личного состава, какое вооружение, то в бою гибнут сотни или тысячи бойцов, пытающихся взять хорошо защищенную высоту.
Глеб понимал это, поэтому, позабыв об угрозах Тарасова, мысленно искал возможность выполнить боевую задачу. Даже штрафная рота не пугала разведчика, в душе было только желание спасти от страшной смерти на поле боя тысячи отважных стрелков батальона, что по приказу командира поднимутся в отчаянную атаку за Соленые холмы. «Минное поле? Наощупь его не пройти, от любого касания мины она может рвануть. Пройти через болота? Долго, очень долго, сутки займет путь, и то если не надо будет расчищать проход от бурелома. И как обратно тащить с собой немецкого пленного, переправлять его через топь? Зайти с другого направления? Это надо преодолеть прифронтовую полосу, перейти границу, а потом по немецкой территории вернуться к железнодорожной ветке. Ведь нужно узнать расположение врага именно там. Дойти, захватить «языка» и вернуться с ним таким же долгим маршрутом через вражеские позиции. Нет, это утопия, так же как и выброска с самолета Евсюкова. Неужели не сможем выполнить эту боевую задачу?»
Шубин вдруг понял, что над окопами установилась тишина. Он вскочил, прислушался — точно, ни одного выстрела, затишье!
— Не стреляют! Слышите?! Почему? Надо проверить, что происходит!
Пожилой дозорный кивнул:
— Сейчас на четверть часа затихли. Кажный день так, раз — тишина. А чего тишина, непонятно. Соваться наружу не надо. Снайпер враз снимет, это перекрестный огонь фрицы прекратили, а по норам своим сидят, любой шаг наш контролируют. Подожди, капитан, передохнут и по новой поливать начнут.
— Так каждый день? — Капитан бросил взгляд на часы, отмечая время затишья.
— По расписанию, — подтвердил солдат. — Да толку никакого нам. До ветру не сбегаешь, нос не высунешь. Уши, правда, передыхают от трескотни, вот и вся радость. Даже подымить не дадут, сразу давай палить. От смотри.
Мужчина подобрал пук гнилой травы и насадил на палку. От чирканья спички с пятого или шестого раза его крошечный факелок задымился. Он приподнял палку чуть вверх, и, как только дымок взвился над окопом, наверху сразу засвистели пули германских снайперов. Стрелки с высокоточной оптикой на винтовках заметили цель и открыли прицельный огонь по мишени. Смертоносные пули с визгом принялись выбивать куски земли по верху окопа. Военные внизу пригнулись почти до самого дна окопа, чтобы не попасть под случайный выстрел. Рядовой поспешно потушил тлеющий пучок и пожаловался:
— Вот так завсегда, шелохнуться не дают. Бинокль у них там к ушам, что ли, привязан, проклятые фрицы, чтоб у них глаза вывалились.
