— …Эээ, мы вот так пойдём! — Борис Андреевич двинул фигуру на шахматной доске.
Костька Морожин шмыгнул носом, и принялся вновь соображать над складывающейся на доске ситуацией; а откинувшийся на стареньком диванчике староста вновь начал философствовать. Артисту позарез нужна была аудитория, нужно было излагать свои взгляды на жизнь, на людей, поучать и потрясать умы, — тут, в глухой нищей деревне это было проблематично, кроме того нельзя было раскрывать своё прошлое, — «по легенде» он ведь не более чем бухгалтер одной из небольших мувских организаций.
Алкаш и маргинал Морожин был неважная замена огромному (как сейчас казалось) и роскошному залу Мувского Драматического, но он был рядом, он был послушен, покорно выслушивал длинные и зачастую малопонятные для него сентенции старшего товарища, довольствуясь платой за своё внимание в виде сигарет и домашней наливки.
— … понимаешь, Костя, вот насчёт детей ты вопрос поднимал…
— Я не поднимал! — не поднимая головы от доски возразил Морожин, но Артист его возражение игнорировал.
— У большинства людей это как в БИОСе прошито: давай-давай, учись, получай специальность, работай-работай, а главное — заводи семью и нарожай детишек! Это как какое-то коллективное помешательство! Люди живут как вагоны, катящиеся строго по железнодорожному пути. Как будто всё предопределено. Нарожай детей, заботься о них, «поднимай» их, потом сдохни…
— Ну а как же иначе?.. — буркнул Морожин. Определённые возражения, поддакивания или напротив, оппонирование были в «правилах игры»; он знал, что если старосту подзуживать, тот вскоре начнёт болтать вообще бесперерыва, смотришь начнёт и цитатами сыпать, стихами, — где он их столько только выучил! — и главное, под настроение можно будет стрельнуть сигарету-другую. Курево в деревне давно уже стало больной темой, городские сигареты давно кончились, курили бычки, сушёные листья, траву… Борис Андреевич был в этом смысле находкой, ещё с Мувска он привёз запас сигарет, откуда-то захомяченных, и, хотя сам не курил, не соглашался поменять свой запас на что-нибудь дельное, нужное в деревне, например на самогонку или картошку, а использовал только как поощрение, наподобии кусочка сахара для танцующих на задних лапках в цирке собачек.
— Ежели дитёнков не заводить, то вся жизнь на земле остановится. Вымрем! Вот так я похожу. — он двинул фигуру.
— Вот! Вот, Костя, вот! Люди, дураки эдакие, привыкли мыслить глобальными категориями! Хорошо-плохо, вселенское зло или мировое добро… Как ты сейчас: «вымрем»! Кто вымрет-то, Костя? Ты, что ли?
— Человечество вымрет. — и сделал очередной ход.
— «Человечество!» Костя, какое тебе дело до человечества?? До всего этого скопища ублюдков и идиотов, которых принято называть «человечество»; этих семи с лишнем миллиардов насекомых, постоянно уничтожающих друг друга, и, несмотря на это плодящихся как мухи-дрозофилы! Какое тебе дело, что будет с «человечеством» через годы и десятилетия после твоей смерти? В чём твой интерес, в чём твоя выгода?? Вот так я пойду. Конец твой ладье, да. Думай, Костя, думай.
— Думаю… Ну как в чём выгода. Оставить след на земле. У меня вот сын есть. Хоть и не живёт со мной, а с матерью. У тя вот дочь…
— Сын… Дочь… «След на земле»… Какая херня, Костя! Какой, к дьяволу, «след»?
— Эта… набор генов. Мой. Вот.
— Дурак ты, Костя. «Набор генов»! Вон, я поссать сходил в сортир, вот и вылил туда литр «набора генов», — почувствовал облегчение. Кончил в бабу — тоже. Прямая и простая выгода. И что дальше с моей мочой или моей спермой будет — мне глубоко до лампочки! А что тебе за радость, что где-то в Мувске или в Оршанске бегает твой «набор генов», причём даже и не твой полностью, а всего лишь половинный набор, с твоей женой 50-на-50?? Какая тебе с этого польза? Ты сдохнешь — он и не почешется. Ты ему не-ин-те-ре-сен! Дети… они ж неблагодарные все! Вот и твой:
— Нууу… Если все так рассуждать будут… Вот так я пойду, да.
