— Ну и что? Нас-то они не спасали? Нам-то что им быть благодарными, за что? И для чего. Андреич вон говорит, что Сталин сказал как-то: «Благодарность — это такая собачья болезнь». Так я им не собака. Тем более что и благодарной мне им быть не за что. Пошли-ка они… — и демонстративно отвернулась к стенке, пробормотав:
— Это они мне благодарны должны быть. Иначе бы покойную бизнес-тренершу давно бы на них повесили, без вариантов…
— Ах так… так??! — разъярилась вдруг Надька, — Значит, тебе всё равно что с пацанами будет?? И что с девками, с подругами нашими?? Главное — ты за Андреича зацепилась; как в Мувске с этим… с олигархом этим, и тогда ещё, и вообще… свои дела делаешь, а до других тебе и дела нет??
— Чё ты разоралась, бабку разбудишь! — буркнула, не поворачиваясь от стены, Мэгги, — Будто ты не о своих делах, не о себе заботишься. Как будто до других тебе есть дело…
— Ах ты… все всегда знали что ты сука!
— Замолкни, что ты разоралась!
— Сама замолкни! Так, да?? А знаешь, я тогда, когда Громосеев приедет, всё ему расскажу! Всё!
— Что ты расскажешь, дура.
— Всё! Я много что знаю! И про тебя, и про Андреича!
— Что?.. про меня?
— Много чего! А главное — про Андреича! И что никакой он не Борис Андреич! И что его за что-то полиция в Мувске разыскивает! И что…
Скрипнула, приоткрываясь, дверь в сени со двора. В тёмном проёме мазнул свет ручного фонарика.
Неспавшая, после того как они поссорились и психанувшая Мэгги куда-то ушла во двор, Надька приподняла голову от подушки. Она уже была не рада что поссорилась с подругой, что так, изо всех сил «давила» на неё, стремясь спасти пацанов, над которыми, она это знала, нависла нешуточная опасность. В конце концов Мэгги ведь была подруга, и много хорошего для неё сделала; нельзя было так уж, жёстко… надо будет извиниться.
В дверном проёме показалась тёмная фигура. Мэгги, ага.
— Мэгги, я что хотела сказать. Ты меня неправильно поняла.
Не отвечая, девушка прошла в сени, к двери, ведущей в дом, и накинула на петлю крючок. Повернулась к лежавшей подруге, опёршись на дверь спиной:
— Вставай. Иди во двор. Там кое-кто с тобой поговорить хочет. На тему что ты знаешь, и кому что скажешь.
Надька обмерла.
Утром Владимир, ночевавший эту ночь «на воздухе», то есть в бане, умывался у колодца, по своему обыкновению после утренней разминки обливаясь по пояс из ведра ледяной водой, плеща на себя горстями, отфыркиваясь и растираясь жёстким нечистым уже полотенцем, когда зевая из дома во двор вышел Вовчик, неся пожрать собаке.
Потянулся, ещё зевнул, отпихнул ногой тут же нарисовавшегося под ногами лохматого и пыльного Артишока, вывалил ему в миску из банки еду.
— Привет, Вовк. Как спалось?
— Fine. Как всегда. Чо зарядку не делаешь?
— Ща. — Вовчик поставил пустую банку на лавку и карикатурно изобразил несколько физкультурных движений, — Три-четыре, руки шире… приседайте, три-четыре… Вовк! Ну чо — ща завтракаем, — и ты к Вадиму, я к девкам, и с Катькой — к священнику, «на пригорок», договариваться о переезде? Как вчера говорили.
— Угу. Иди, Вовчик, полей на спину. Альбертик не борзел больше?
— Не-а. Как ему Зулька глаз подбила, так дуется, и не разговаривает ни с кем. Избалованный ребёнок, бля. Сколько мы их кормить будем…
— А всё. Вот с батюшкой о переезде договоримся, запасы перевезём, — и пусть живут как хотят. С огорода.
— Ага, с моего, с нашего огорода. Тоже нафиг надо. Вообще вот прикинь: Рома пропал, и всё, они как семейная общность кончились… Лаются друг с другом каждый день, каждый сам по себе, плюс где жрать взять не знают… городские, бля.
— Хы. Мы сами городские.
— Мы не такие. Мы городские с понятием… А как та чурка Инессе короткую жизнь нагадала, так та вообще в прострацию впала, обиженная на всех и на каждого, и больше на Рому, что пропал, негодяй такой!
— Да уж, «нагадала» та цыганва ей круто…
Это случилось позавчера, уже под вечер.
Артишок залаял, явно как на чужого, и Вовчик вышел посмотреть кого это ПРИНЕСЛО. Оказалось, принесла нелёгкая нерусского вида тётку, лет 45-50-ти, точнее не скажешь, одетую разномастно и неопрятно, с кучей юбок и подъюбников над полной задницей, с полуседыми волосами, выбивавшимися из-под цветастого платка, и с взглядом цепким и вороватым.
Такие, или почти такие уже не раз в последние дни захаживали почти во все дома Озерья, обычно сопровождаемые парой ребятишек, попрошайничали «на еду». Причём тётки были разные, а ребятишки одни и те же, явно взятые для давления на жалость; но это не очень прокатывало ввиду уже не младенческого вида сорванцов, так и стрелявших глазам где и что стырить; но, видимо у «чурок», как их называли, не разбираясь в национальностях в деревне, с детьми было негусто; да и откуда, если они были все в основном приезжими на заработки из среднеазиатских республик, кто же с собой на заработки грудничков потянет.
