Старик не согласился с Вадимом, что «всё само собой образуется как только ситуация усугубится»; по его-то жизненному опыту выходило, что дальше всё будет только хуже: не разбежались люди на одной картошке и свекле выживать; обязательно кому-то будет глаза колоть, что сосед живёт хоть чуть-чуть лучше, что помимо картошки ест и сало; зубы чистит не золой, а настоящей зубной пастой; да хоть что тёплая одежда по сезону есть или что туалетной бумагой пользуется… что генератор твой, Вадим, «конфискует», он тебе, Вадим, уже сообщил?..
Вадим на это только сглотнул и ещё больше набычился. Видимо он ожидал от старика поддержки.
— Что они жрать думают зимой, чем отапливаться? Два — три человека только в деревне об этом и думают, полагаю… Мы вот. И ведь от людей не скроешься, не запрёшься — это деревня, не город! Они ж ТРЕБОВАТЬ будут! Это не прежний деревенский голод, когда тихо умирали в соседних дворах!
— Ничего, на картошке перебьются. Картошки много в этом году.
— Они ж не захотят только картошки! Да и кто ИМ картошку будет собирать, тому же Витьке? Он же зАнят, у него «дружина». Вот и готов «продналог»! — поддержал старика Владимир. Может всё-таки удастся склонить Вадима к переезду?
— Распустили, распустили народ… — старику видно было что хочется поговорить. Постепенно от конкретной ситуации в деревне Пётр Иванович всё больше стал съезжать «к истокам»; к тому «отчего и почему»:
- Вадим… Рашидович! Мой, знаете ли, скромный жизненный опыт заставляет настороженно относиться к вашим тезисам и выводам. О том что «честные люди» сами собой изведут всех бандитов. Что рабочие люди сами собой организуются. Рабочий класс не слишком интеллектуален. Его интересы конкретны и ограничены. Во времена СССР я школьником работал токарём-фрезеровщиком на заводе в Мувске, там работало 7–8 тысяч человек. Работали в две смены, вставать приходилось в 6-20 утра… После распада СССР осталось на уцелевшем патронном заводе работать человек 200 не считая мелких барыг-арендаторов, это ещё плюс штук 50 пролетариев. И что, Вадим? Выдавленный из своих рабочих мест пролетариат начал захватывать банки, телеграф и телевидение? Ничего подобного. Торговля гнилыми китайскими носками на барахолке, в лучшем случае батрачение вчёрную в автомобильных мастерских. И особо сильно никто не сожалеет о пролетарском прошлом, ибо платили — мало. А когда их, бывших пролетариев, начали нагибать всякие там рекетиры, они ведь тоже не «собрались» и не «дали отпор» — каждый, кого коснулось побежал или жаловаться в милицию, или стал просто молча платить… никакой самоорганизации ведь, Вадим!
— Жвачные! — бросил на это насупленный Вадим.
— И сейчас ведь то же самое… В конце-концов всё вернётся на круги своя. Оно и понятно: человеку не нужно сильно много для счастья. Грубо говоря, дай детёнышу Денди и он вполне может играть в неё до старости. Если не требуется содержать себя, ходя на работу. А труд упорный тошен всем, и именно стороннее принуждение и вырабатывает трудовые навыки, в т. ч. упорство, критичность и т. п. Думаю, большинство будет получать удовольствие от деградации, от того что новый мир станет лёгким и простым. А куда стали пропадать соседи и почему вчера в беляше нашёл человеческий ноготь? А неважно, по 3D телевизору новая серия реал-шоу идёт не дай бог пропустить! А вы как думаете, Владимир?..
Владимиру был интересен разговор с пожившим, повидавшим жизнь стариком. Всё это время он сидел, и, слушая, исподволь рассматривал обстановку в комнате. Собственно обстановка как обстановка, ничем не выдающаяся, вполне деревенская; одно лишь резко выделяло убранство комнаты из череды почти таких же у Вовчиковых односельчан: одна стена была завешана почётными грамотами в рамочках, в рамочках же вперебивку с грамотами там красовались фотографии — старые, пожелтевшие, даже на вид ломкие; на них были изображены мужчины, женщины, дети; группами и поодиночке, как правило явно позировавшие фотографу, и даже по беглому взгляду на одежду, на причёски, вообще на лица было видно — в основном фото были очень старые. Наверное большинства этих людей давно уже нет в живых…
Его внимание привлёк портрет мужчины средних лет, в военной гимнастёрке с погонами капитана, с рядом орденов и медалей на груди. Лицом он чем-то неуловимо напоминал старика-хозяина дома. Отец или дядя, подумал Владимир. Всё время пока говорил старик, Владимир неотрывно смотрел на портрет. В глаза капитана-фронтовика. И думал. Это были глаза человека, который видел смерть — много, часто, в самых разных обличьях. Этот человек наверняка и сам убивал — много, часто, умело. Иначе бы он не выжил, и не смог бы сфотографироваться на портрет — в капитанских погонах, с шеренгой боевых наград на груди. Но это были не глаза убийцы — это были глаза усталого, много повидавшего земледельца, крестьянина; который, случись нужда, откладывал топор или лопату и брал винтовку…
