— … что Андреич тихо-помалу подтягивает под себя в деревне уже не номинальную, не формальную, а реальную, «силовую» власть! Нет, ты посмотри: юрист и журналист всегда при нём, как охрана. Хронов — его человек, и гопники его будут делать что староста прикажет. Те кто рядом с ним, но не с ним до конца — как Надька, как Морожин… даже как квартирная хозяйка — пропадают, гибнут в несчастных случаях или «кончают с собой от депрессии»! Кто с ним зарубался — как Соловьёва, — погибают!
— Бляяя, триллер, хе. Не, Вовк, ты загибаешь. «Пропадают, погибают!.» Морожин мог где по-пьяни сгинуть, в натуре, к примеру, в лес забрести и быть прирезанным гастерами. Бабка — сама в подпол упасть, бывает. Рому могли за золото прикончить, много тут отребья с Мувска сейчас, за доллар папу родного продадут. Вот мадам Соловьёва… и Надька… тут реально непонятно.
— Вовчик, ты про принцип Оккама слыхал? Ну, «бритва Оккама»? Он, кстати, не японец был, как многие думают, а английский монах 14-го века. Так вот, он звучит как «не умножай сущностей без необходимости». То есть, если расшифровать и перевести на наш, родной посконно-матерный, то значит если что-то можно объяснить просто, уже имеющимися фактами, то это скорее всего суть и есть, и не надо для этого «множить сущности без необходимости», то есть выдумывать, что «а вдруг Морожин на ночь глядя пошёл в лес и там его волки съели» или «Надька ВДРУГ взяла да и повесилась» и «бабка в своём подполе вдруг взяла да и грохнулась, да так «удачно», что свернула шею» — и всё в один день. И что «случайно» моя рубашка рядом с трупом мадам оказалась; и что Хронов стал командиром с подачи Андреича… Заметь, Вовчик — везде, везде! фигурирует Андреич! И даже что наш Артишок его одного из всей деревни так люто невзлюбил — тоже неспроста!
— Бля, собаку сегодня не кормили!! Интересно, Инесса догадается, нет ли?
— Успокойся, дал я ему пожрать, когда с девчонками заходил… На край Зулька зайдёт, покормит. Так ты улови: вот по «принципу Оккама» всё в старосту упирается!
— Просто он — староста.
— Нет, Вовчик. Не просто… И вот что из этого следует…
— Что?
— Что… Первое — что мудаки мы с тобой, что всё эдак вот в деревне пустили на самотёк! Спрятались от «городских неприятностей» в деревеньку — и думали что «всё наладилось!» А надо было лезть во власть, понять надо было с самого начала, что так просто тут не отсидишься! Вообще НИГДЕ «просто так» отсидеться не удастся! Это раз.
— Ну?..
— И два: сейчас все, кто не со старостой и не с Хроновым, а что ещё хуже, им в оппозиции, очень и очень рискуют! Это кто: мы в первую очередь. Потом Вадим с семейством. В определённой степени Пётр Иванович: он постоянно критично настроен. И… и Илья. Ну, Аделькин пацан, что с Хроновым сегодня подрался. Мы все очень сейчас рискуем!
— Чем?
— Тем, что с нами может получиться как с Морожиным, с Надькой или как с мадам Соловьёвой.
— Да иди ты!! Хотя ты, конечно, грамотно всё разложил…
— Вот тебе и «иди»… И следствие из этих двух пунктов…
— Вовк, мне что-то даже страшно слушать это… продолжение.
— Придётся, Вовчик. Так вот: или нам всем сваливать отсюда… а сваливать особо-то всем и некуда, да и не согласятся, — если только нам с тобой на пару в Оршанск; или вступать в прямую конфронтацию с Андреичем, кем бы он ни был на самом деле. И — до победного конца.
— Я — за это.
— Но тут вылазит один очень неприятный момент… — я.
— В смысле?
— В смысле что вот-вот приедет Громосеев — и автомат не объяснишь. Выход на те трупы в Никоновке — это однозначно стенка! Бежать нам надо, Вовчик, бежать!!
Наступила тишина. Несколько минут было слышно только как ворочается за стеной батюшка, да через неплотно закрытое окно еле-еле доносилось как протяжно поют псалмы тётки в церкви. Вовчик лежал и смотрел в световое пятно на потолке от светильника, закрытого с боков картонкой, чтобы не давал отблеска в окно.
— Нет… — ответил он как бы через силу, — Я не уйду… Дом в Мувске бросил, где мама умерла… Жоржетта сбежала… теперь тут, бабкин дом бросить, деревню? Старичьё это, девчонок из шоу — хроновским долбоящерам оставить? Запасы, огород, посевы… Нет.
— Вовчик…
— Я всё понимаю. Тебе сматываться надо, нет вопроса. А я останусь. Постараюсь тут замутить, как ты и говорил, силовую конфронтацию со старостой. Вот переберёмся все в церковь, обособимся… Если совсем будет хреново — уйду в лес, в дальнюю нычку — я тебе рассказывал. На положение Лешего. Но это только в самом крайнем случае!
— Вовчик… ты пойми!..
— Нет, Вовка, я останусь. Предъявить мне им нечего, с автоматом меня никто не видел, напротив — вон, я весь порезанный… Девки — за меня. Катька опять же. Вадим со своими. Нет.
— Ну, как знаешь. А я завтра сдёргиваю отсюда. — подвёл итог беседе Владимир, и, ещё раз проверив автомат, завозился, устраиваясь на сон.
— Вовка уходит!! — ни свет ни заря вихрем ворвалась в спальню «коммуны» Зулька.
— Куда уходит, к кому уходит?..
— Дура, Светка, у тебя одно на уме — «к кому!» Из деревни уходит. Совсем!
