Нападение, да ещё с такими жертвами, перевернуло всю до этого более-менее мирную и размеренную жизнь деревни. Обсуждений хватит на день-два, потом всё будет зависеть, как думал Владимир и как обсуждали с Вовчиком, от того с чем приедет Уполномоченный. Даст какие-то гарантии безопасности — например сумеет переловить по лесу сбежавших гастеров и примерно их наказать, — возможно всё и останется как было. Вот только трудно было предположить, чтобы Громосеев с никоновскими хлопцами, сумевшие всего-то прогнать южан от своей деревни, вдруг решат рисковать, отлавливать отчаянных теперь «гостей» по чужому лесу… Хроновская вот дружина однозначно устраивать что-нибудь вроде «прочёсывания» отказалась.
Не будет гарантий — будут сползаться, кучковаться вокруг центров силы. Уж очень страшно!
Пока что этой силой в деревне был вот он, Владимир с автоматом; несомненно — Вадим, к которому уже попросились «на переночевать» две особо перетрусивших семьи с детьми; Пётр Иванович с его двустволкой, — и, куда деваться, всё же и Хроновская дружина. Как-никак — а два ружья.
В общем здесь, «на пригорке», было надёжно. Хотя за церковью рядком лежали трупы бандитов; в самой церкви — тела убитых общинников: трёх мужчин и двух женщин; а в помещении склада стонали жалобно четверо раненых пленных, — всё же каменные стены, хороший обзор и второй этаж давали определённую уверенность. Ну и, конечно, автомат с боезапасом. Собственно, девки уже сегодня готовы были ночевать здесь же — так перетрусили; только что обещание Вадима отпустить на ночь в общагу Гульку с ружьём позволило отмазаться от такой перспективы.
Когда собирали вещи для ночёвки, Владимир зашёл и в баньку. Там всё было перевёрнуто. Ну конечно же, чёртов Альбертик, а то и Инна с Кристиной постарались — искали что ещё кроме автомата они с Вовчиком прятали в баньке. Прижать — не признаются ведь! Ну да и чёрт с ними. Скоро весь дом им останется.
— Как ты, Вовчик?
— Ничо.
— Нашёл свой нож-то?
— Девки вернули. У пацанов отняли — подобрали, поросята, прямо в крови, и хотели приватизировать. Вот фиг им. И мультик свой забрал с церкви. Вот насчёт второго ножа я всё думаю, Вовка. Ну, чтоб на голени. Как ты думаешь, если…
— Вовчик, плюнь. Хоть ты весь ножами обвешайся — решает огнестрел.
— Да знаю я… Но всё же.
— Насчёт Надьки — что думаешь?
— Насчёт Надьки… дааа…
Сообщение старосты что вот, мол:
«— Чёрная пелена накрыла наше прежде светлое Озерье — да, дорогие односельчане, не только в общине сегодня потери, это просто какой-то чёрный день, недаром и небо вот дождём плачет, — да, ушла сегодня из жизни и Надежда наша… нет, не в смысле «надежда вообще», а Надя, Надежда… Не выдержала нашей жизни, не… Да. Покончила с собой. Сегодня обнаружили её в сарае повесившейся…» повергло всех, а особенно девчонок из коммуны в шок. Сильнее чем побоище в церкви, страшнее чем шеренга трупов за церковью. То были чужие; Надька же была своя, к ней привыкли, с ней общались почти каждый день. Кто-то истерически вскрикнул. Кто-то зарыдал. Как, почему?? И почему именно сегодня?? Да как так???
— Повесилась… — скорбно повторял староста, — Сегодня ночью. Последние дни она была сама не своя… Вот, Мэгги… то есть Маргарита скажет…
Стоящая в толпе Мэгги печально кивнула. От неё отодвинулись, на неё посмотрели с ужасом.
— Да как же так, Мэгги?? Как это можно, — я её вчера ещё встречала, она ничо и никак… Чтоб Надька?? Да не может этого…
— Вот так вот… — скорбно продолжал староста, — Утром её сняли из петли… Я вот и сосед мой, Сергей Петрович. Увы.
— Мы и не знали, мы и не слышали ничего, вот ужас-то так ужас! — залопотала было тётка, соседка Мэгги и покойной теперь Надьки. На неё шикнули.
— Ночью. Ничего не сказала, встала и вышла. — без выражения сообщила Мэгги, — Я думала по нужде. Уснула. А утром…
— Депрессия, — авторитетно заявил тут же юрист, — Бывает. Суицидальные мысли на фоне бытовой неустроенности и отсутствия перспектив.
Снова заохали бабки, девчонки обступили Мэгги, расспрашивая. В этом галдеже почти незамеченным прошло известие что и бабушка, хозяйка дома старосты, тоже… нет, не повесилась, конечно, но упала в погреб. Сломала шею. Умерла. Сразу, да. «Вот такой вот ужас накатил на нашу с вами деревню, милые мои…»
Отслеживая реакцию, он подумал не будет ли уместным сказать стихами, что-нибудь вроде:
Как пядь за пядью… — но потом решил не пережимать. Чувство меры — это ведь очень важно. И в жизни и на сцене. Впрочем, что есть жизнь? Та же сцена, лишь рознится объём зрительного зала…
— Марья Валерьевна убилась??! — вскрикнул чей-то, старушечий, голос. И все замолчали.
