Лиза вышмыгнула из комнаты в коридор первой. Маринка и Наташка поднялись с постелей, на которых сидели, беспомощно оглядываясь на неё, на Рамону. Та сидела с каменным выражением на лице. Плакать, кричать? Ну уж нет.
Не отпустил он их. Ухватил Наташку за руку возле локтя, что-то заговорил двоим спутникам, указывая на девушек; что говорил — явно читалось: «- Эту хочешь? Или эту? Бери любую, что ты?!» Те заулыбались плотоядно; один быстро-быстро закивал, заговорил что-то. Потом заспорили с третьим.
Потом тот, что с автоматом, снял автомат с шеи, протянул одному, кивнул — иди, мол, посторожи в коридоре. Тот принял автомат как палку, сразу видно что не умеет обращаться. Взял Маринку за плечо, подтолкнул в коридор — иди, мол. Оставшийся ухватил Наташку за плечо и по хозяйски потянул её в помещение перед балконом — там стоял диванчик. Наташка беспомощно оглянулась на Рамону, потом на свою постель. Тот, что постарше стал снимать с себя старый потрёпанный гражданский жилет, в карманах которого торчали автоматные магазины. Жилет был тяжёлый, неудобный; он пыхтел; еле поймал вывалившийся из него магазин, положил со стуком на стол перед телевизором. Гортанно сказал что-то второму — явно «-Куда ты её поволок, там же не удобно, давай здесь…»
Тот ответил из-за стены что-то неразборчиво.
Хлопнула, закрываясь, входная дверь в номер.
Снял жилет; потом включил телевизор. Ей, Рамоне, кивнул — раздевайся мол. Ага, сейчас, разбежалась. Рядом, за стеной, ойкнула Наташка, заплакала, судя по звукам, явно вырываясь. Забубнил что-то гортанный голос.
Телевизор прогрелся и выдал:
«— … связи с изменениями в транспортном сообщении. Произошедшие вчера столкновения с сепаратистами из так называемых «Регионов» ставят под вопрос достигнутые ранее в Мувске догово…»
Араб потыкал в кнопки пальцем; сменилось несколько картинок, нашёл что-то отвечающее его вкусам и настроению, что-то протяжно-пронзительное, исполняемое вперебивку, то женщиной, то мужчиной под арабскую же музыку. Остался доволен, добавил громкости. Громко что-то спросил своего напарника — там, за стенкой, чуть ли не боролись; спросил насмешливо, вроде как «-А не помочь ли тебе?..»
Тот ответил, задышливо, но так же со смешком.
Рамона, и не думая раздеваться, сидя на постели, подтянула колени к груди, правой рукой стиснула под скомканной простынёй открытый ножик. Она была в джинсовых шортах и в майке. Пусть снимает, ага. В шею гаду, сбоку. Ножик маленький, но острый как бритва; они им ничего твёрже яблок и не резали, вот и не затупился. В шею — и потом в соседнюю комнату. Может, удастся и со вторым успеть. А потом застрелят, конечно. И пох.й. Дочку только жалко. И маму. Не узнают, как их беспутная мама и дочь умерла. Ну, давай, сука. Давай, иди.
Араб разделся до трусов, обычных, семейных; из-под них вытарчивал его немалый орган. Подошёл со стороны ног, что-то сказал повелительно — она не поняла и не расслышала; ухватил её за лодыжки, рванул ноги на себя, вытягивая — она шлёпнулась на спину; ожидая, что вот сейчас он навалится на неё и тогда… а ему не понравилось её выражение лица; а может просто был уже опытный — коротко и сильно ударил её ладонью в лицо, в скулу… Голова мотнулась, в голове грохнуло — стукнул неслышно о пол выпавший из руки ножик…
В коридоре невнятно вскрикнули, но в номере всё заглушал телевизор, где ритмично-заунывно сменяли друг друга мужчина и женщина. Как-то однажды она, Рамона, спросила Джамала, про что поют в их песнях? Да то же что и в ваших, ответил он — про любовь в основном. Про страдания. Про аллаха ещё, и про любовь к аллаху. Вот, двое в телевизоре громко и ритмично пели что-то видимо про любовь и про страдания.
