Майку он порвал. Теперь араб возился с ней, стягивая шорты. В голове звенело; машинально она ухватилась рукой за пояс шорт, не давая себя окончательно раздеть, — араб опять влепил пощёчину — откинулась на спину, едва не потеряв сознание. Пришла в себя, когда он уже стащил с неё шорты, содрал трусики, и, лёжа на ней, подогнув ей ноги, сопя, втискивал в неё свой орган. Завозилась, извиваясь, чуть вывернулась; попыталась его укусить — неудачно; она схватил её за руки и что-то каркая, прижал её к матрасу. Но так ему было неудобно, так он ничего сделать не мог, и потому он отпустил её руки, а одной рукой, схватив её за горло и удерживая прижатой к матрасу, другой рукой, правой, вновь ударил её по лицу и зашарил там, внизу, стараясь поймать её за бедро и продолжить… А она, извиваясь под ним, голым скользким от пота телом, одной рукой старалась оторвать его руку от шеи, а другой дотянуться до пола, где валялся упавший ножик… и дотянуться не удавалось, даже до пола не удавалось дотянуться, а ещё нужно было нащупать куда-то упавший ножик; и из-за стенки стонала и что-то кричала Наташка; а араб опять ударил её в лицо и каркнул что-то, и опять зашарил правой, прихватил её бедро; она видела рядом его вытаращенный налитый кровью глаз и полуоткрытый рот, в котором скапливалась слюна и стекала по толстой лиловой губе. Лицо было близко, но укусить его не удавалось, и ей, прижатой, не удавалось передвинуться к краю кровати так, чтобы суметь нашарить на полу ножик, никак не удавалось. И тогда она, задыхаясь, просто стала стараться вцепиться ему в лицо, оттолкнуть, отжать его душащую руку от шеи; и уже чувствовала, что сил не хватит… И его страшное лицо с блестящей от пота тёмной кожей, раззявленный рот с капающей слюной… его голова вдруг сильно и резко дёрнулась вперёд, ударив её лбом между глаз — и она отключилась…
Но это было, она чувствовала, лишь на секунду; тут же придя в себя, даже не чувствуя как гудит голова от удара, она вновь стала сильно, упруго извиваться под тяжёлым телом араба, стараясь освободиться — и это вдруг удалось; и рука его, по-прежнему у неё на горле, уже не сжимала её сильно, не душила; и удалось столкнуть руку с горла, и, вцепившись ему в плечи, сдвинуться из-под него; но всё равно он был сильно тяжёлый, но вдруг почему-то стал тяжёло-мягким, и она, всхлипывая от ненависти и омерзения, стала вылазить из-под него, и он, лежа на ней тяжёлой тушей, не сопротивлялся этому… А потом кто-то вообще стал помогать ей, сталкивая с неё тяжёлую тушу, и она выскользнула из-под него и грохнулась на пол. И тут же под руку попался упавший ножик.
Схватила его, порезавшись. Сразу же вскочила, сжимая в кулаке, готовая бить-бить-бить.
Возле кровати, с другой её стороны, стоял Женька.
Араб большим голым манекеном лежал на кровати, на скомканных простынях, ничком, раскинув руки и ноги. В голове у него, в районе затылка, торчал какой-то стержень. И араб не двигался.
— Ой-ой-ой… — заорал было мужской голос из-за стены, едва не перекрикивая звуки телевизора; и тут же оборвался. Рамона затравленно озиралась, всё сжимая ножик, готовая втыкать, кромсать…
Из-за стены выглянул незнакомый большой мужчина в очках. В руках он держал автомат…
— Ну как?.. А. Молодец.
— Ага.
— Этот тоже готов.
Женька взялся за торчащий из головы лежащего стержень и попытался его выдернуть, раскачивая. Не удалось, только голова лежащего помоталась из стороны в сторону как большой жуткий чупа-чупс на палочке. Из раззявленного рта на подушку стекала слюна, один глаз, вытаращенный, казалось по-прежнему следил за Рамоной.
— Вот ведь, не вытаскивается…
— Брось, что ты ерундой занимаешься! — сказал мужчина в очках. В тонких таких интеллигентных очках с золотистой оправой. Здоровенный такой дядька. Рамона тут же вспомнила, что это тот, что на вопрос о профессии там, в зале ресторана, сказал что он «столяр». Столяр-краснодеревщик, ага. Она глупо хихикнула. Из-за спины дядьки в очках выглянула Наташка, прикрываясь скомканной футболкой.
Тут только она сообразила, что стоит совсем голая, глупо сжимая в кулаке малюсенький ножик. Метнулась в сторону, тут где-то шорты… а, не, они там, под этим… штаны, что ли, всё в шкафу ведь… а, впрочем, плевать-плевать… уй, как голова-то болит! Ого, на лбу шишка какая…
— Нет, я вытащить хочу. Удобная штука.
Женька стал вновь раскачивать железяку, голова араба моталась, и Рамона железку узнала — та самая корявая, ржавая, заострённая на конце арматурина, которой они начинали вскрывать технички с водой. Почти что короткий ломик.
— Не-е-ет, я вытащу! — Женька продолжал её ворочать, но ворочалась только голова мёртвого араба. Тогда Женька упёрся ему в голову ногой в сандалии.
— Это потому что арматурина, она ж рифлёная, — сообщил зачем-то откуда-то тоже взявшийся Валек. На голую Рамону он деликатно старался не смотреть.
— Не сходи с ума, — посоветовал мужчина в очках, — Заняться больше не чем? А вы, девушки, одевайтесь, пожалуйста. Мы сейчас уходим.
— Куда? — глупо спросила Наташка.
