— Куда-нибудь. Там определимся. У нас теперь два автомата, боезапас. Ты, парень… как тебя? Валек? Вот помоги им, видишь, они в шоке. Знаешь где их вещи?
— А Аганазар где, Маринка, Лиза? — сообразила спросить наконец Рамона. Ах ты чёрт, я же голая, и на лице эта слизь, тьфу, это ж не то слюна, не то сопли этого араба-то. Дохлого. Её чуть не вырвало. Бегом мимо Валека она прошмыгнула в ванную.
— Назар в коридоре, сторожит этого, и девчонки с ним, — сообщил ей в спину Валек, — Мы тут за вами зашли. Борис Фёдорович вот… и жена его. Она в коридоре. Давайте, в натуре, собирайтесь быстрее, девчонки, эти ж пятеро не все тут… и не два автомата у них тут оставалось. Гамаля, кстати, мы не видели…
— А хотелось бы, да. — Женька наконец вытащил из пробитой головы покойника железяку, вытер её о простыню. — Но, видимо, не судьба. Борис Фёдорович правильно говорит. Драпать надо. На машине.
— Там по ходу дела решим, — Борис Фёдорович был деловит. Теперь, отставив автомат, он попытался надеть на себя жилет араба, но тот оказался мал в спине, и он стал доставать из его карманов магазины, сложил их стопочкой на столе, заозирался в поисках какой-нибудь сумки.
Наташка, обёрнутая уже в простыню, первым делом брезгливо подняла брюки убитого, зашарила по карманам, достала скомканную салфетку с деньгами и украшениями, развернув на столике возле телевизора, стала искать свои колечко и цепочку. Дядька в очках распоряжался:
— Воду всю забрать, консервы. Девочка, ты тоже одевайся, не тяни. Да не шорты — есть у тебя какие-нибудь штаны-то? Нет, чемодан не брать, сумки найдите, есть сумки? На ремне лучше. Тёплое что-нибудь для себя. Зажигалки. Фонарики — у вас есть, я знаю. Парень… достал всё-таки железку? Упорный ты. Иди, реши того, в коридоре. Да-да. Нам пленные без надобности. Что значит?.. давай-давай! Взялся, так уж… Знаешь ли, в любом деле есть свои правила; а не оставлять у себя в тылу врага, могущего сообщить о составе и вооружении группы — одно из. Вот и выполняй. В темпе.
Весь его интеллигентный вид не вязался с распоряжением убить пленного, и вообще с его командирским тоном.
— Девочку ту, в татуировках и колечках которая, поторопите. Нет, милая, не сланцы! Кроссовки у тебя есть?? И носки надень. Собирайся, потом поплачешь, время на переживания ещё будет. Я надеюсь.
Они тряслись в микроавтобусе по пересечёнке; потому потряхивало, но несильно — сидевший за рулём Борис Фёдорович не гнал, потому что была ещё ночь, и ехали не включая фар.
В проходе громоздились упаковки с водой, сумки, одеяла и ещё какие-то коробки, накрытые покрывалами. В одно из них закуталась чуть не с головой Рамона. Африка, бля. Её морозило. Отходняк, да.
— Рамонка, слышь! — шёпотом приставала, стараясь её разговорить, не дать замкнуться, Маринка, — Вот ты тогда про турпоход в девятом классе рассказывала, да?
— Ну? — неохотно отозвалась Рамона. Она думала о доме, о дочке и маме. Которых только что чуть не потеряла. А они чуть не потеряли её.
— Придумала, да? Не было такого? Ну что нога, и пацаны тебя несли? Специально чтобы нас подбодрить?
— Было… — после паузы отозвалась та, — И поход, и нога. Ногу только не я подвернула, пацан один. Ну и мы его несли. Я тоже. А какая разница.
— Правда. Никакой разницы.
Очередной день прошёл как обычно: опять масса текущих дел. Только что открытый, хотя и доделываемый на ходу, ресторан требовал пока много внимания, но и бросать свои обычные тогово-спекулятивные дела Владимир не хотел.
Деньги сами шли в руки, он стремительно богател, вспоминая рассказы отца про 90-е, когда наравне с беспределом и нищетой создавалась предприимчивыми, и, что греха таить, заточенными только на личное обогащение, без моральных блоков людьми, огромные состояния.
Давно и настырно повторяемое домашними теоретиками изречение, что «китайский иероглиф «кризис» одновременно означает и «возможность» имеет под собой почву; вот только немногие действительно, «не теоретически» понимают, что «возможность» эта заключается не в чём-то отвлечённо-мистическом, что само придёт и громко объявит: вот она я, и зовут меня «возможность», нет! «Возможность» в кризисные, смутные времена — это возможность делать что-то новое, нетрадиционное; или возможность делать что-то по-новому, нетрадиционно — даже если в прежнее, устоявшееся время это было невозможно, непринято, противозаконно, наконец!
Но кризис, смута открывали новые перспективы, создавал «социальные лифты», которыми беззастенчиво пользовались молодые, цепкие, беспринципные; и… и Владимир старался не отставать. В конце-концов, мораль моралью, а деньги деньгами — успокаивал он себя; папа тоже свой первый миллион сделал не в белых перчатках; а я… а что такого я делаю, что не делали бы другие, и что не сделали бы через некоторое время другие же?!.. Пусть лучше я заработаю, чем кто-то! Мне, в конце концов, нужно людей в деревне поддерживать; девчонок… они ведь начальный капитал дали; ну а потом уже Виталий Леонидович подсказал нужных людей.
