— … стрелять «в фигуру», из укрытия — это не боец! Вот вблизи!.. Когда видишь его бешеные глаза; когда только доли секунды разделяют твой выстрел и его выстрел; и всё решает кто точнее… Да и это тоже… фигня. Вот раньше было, когда в штыковые атаки ходили; лицо в лицо; кололи друг друга этими заточенными шампурами на стволах; кромсали тесаками; чувствуя, как железо в живого человека входит; как он дёргается при этом; какой он противно упругий… — Владимира передёрнуло от воспоминаний, но он уже не мог остановиться, — Как от него кровью на руки брызжет; и кровь такая тёплая, и запах… запах крови, чёрт бы его побрал! А он дёргается, он не хочет умирать; а ты, ты должен его убить, режешь его, режешь; должен, просто потому что должен!!.. Он дёргается, хрипит; а потом лежит, и умирает, и для него всё кончилось — а тебе потом с этим жить!!
Бумц! — у Женьки с колен на пол упал разряженный Наташин пистолет; и Женька схватился за грудь и горло, издав рыгающий звук.
Владимир опомнился. Наташа сидела, стиснув руки коленями; бледная. А Женька был, кажется, чуть не зелёный; и его щуплое тело сотрясали натуральные рвотные спазмы.
— Джонни! Жень!.. Чо такое?? — Владимир подскочил к пацану.
— Ик… бля. Ни… ик. Ни-че-го. Нормальна всё…
— Тебя ж тошнит! Что с тобой!
— Не знаю… так… чо-то…
— Володь, я воды?.. — метнулась Наташа.
— Не на-до… — кажется, пацана отпустило, — Так это… не знаю с чего.
Он, стыдясь, криво улыбнулся.
— Наверное, съел что-то… или переел. А тут ты ещё… это… рассказываешь так красочно. Про это, про кровь… Ик! — он опять дёрнулся от рвотного спазма, — Нафига?..
— Извини, Жень… я не нарочно.
— Я чо-то этого, Дрона вспомнил. Ну, что за домом щас лежит. Которого Шалый угандошить всё грозился, за зубы свои. Как в него попали, и он, значит, умирал. Больно, небось, было. И сейчас, значит, лежит там… холодный. Мёрзлый уже весь. Сука ты, Американец… зачем напомнил??
Владимир с удивлением уставился на парня. Ничего себе! Женька, Джонни Диллинжер, «бывалый грабитель банков», предводитель банды «Уличных Псов»; бестрепетно вступавший в перестрелку с до зубов вооружёнными ментами — и такой впечатлительный! Ничего себе! Да он же видел эти, трупы, днём-то — и ничего! А сейчас… это называется «пропустить через себя», да. Наверное, Женьке надо быть в искусстве, там это ценится… Умение пережить чужое. Пропустить через себя. Впечатлительный Женька, да. Быть ему каким-нибудь режиссёром; недаром организаторские способности в наличии… Если выживет, конечно.
Наташа уже подобрала с пола и, вновь снарядив магазином с патронами, убрала в кобуру свой шикарный Сиг; Женька, морщась от неудобства, почапал в ванную умываться и чистить зубы; а Владимир всё раздумывал: вот ведь чёрт, вот — не ожидал такой реакции… И не хотел ведь — само как-то вылезло. Через все эти воспоминания, как тогда, с Вадимом, в Никоновке, резали беглых дембелей ночью. Брр! — до сих пор вспомнить тошно; недаром Джонни вон как представил только — и поплохело…
— Нет, тогда я, конечно, «не боец»… — задумчиво сказала Наташа, подходя к стоящему Владимиру, и, покосясь на дверь ванной, обнимая его, — Володь?.. Пойдём ко мне, а?..
— Ты, Американец, наверно, точно кого-нибудь в жизни зарезал! — обвиняющее донеслось сквозь плеск воды из ванной, — Иначе чё бы так… так красочно!
— Кина насмотрелся! — отмазался Владимир, — Ужастиков всяких! Вот и навыдумывал. Жень, ты как домоешься — ложись спать, свет выключай, не жди меня. Я тут… с Наташей выйду, по делу; ты ложись, спи…
— Угу… по делу он выйдет… — послышалось бурчание из ванной, — Иди, чо. Сказку на ночь мне рассказывать не надо… вернее, ты уже рассказал.
В это же время два человека смотрели на коттедж депутата с мансарды дома через два участка.
В мансарде было темно и холодно; это была мансарда давно брошенного дома.
В разбитое окно намело снега, и он теперь ровным тонким покрывалом лежал на обстановке — большой двуспальной кровати с витыми столбиками, на которых раньше, должно быть, крепился балдахин; трюмо, на столике которого до сих пор бугорками под снегом угадывались флакончики и тюбики, на которые не позарились и мародеры; шифоньер с вырванной, висящей на одной петле, дверцой; несколько разномастных пуфиков и стульев. Но стоявшие у окна не обращали внимания на интерьер; они явно не были мародёрами.
Старший из них, приземистый и крепкий, был в зимней военной форме без знаков отличия, на поясе его висела внушительного вида кобура; младший же, худощавый и высокий — ему было не больше тридцати, — одет был вполне цивильно, дорого и со вкусом: хорошее кашемировое пальто почти до пят, мохнатое кашне, элегантная фетровая шляпа. Ночь выдалась лунная. В затянутых в кожаные перчатки руках он держал бинокль, через который рассматривал тёмный коттедж Виталия Леонидовича.
— И где они теперь лежат? — брюзгливо допрашивал он спутника.
— Вот… — прокуренным густым басом отвечал тот, — Смотрите правее… Ориентир — правый угол дома, потом на два пальца дальше, там, видите? — разобранная теплица. Вот там и лежат. Все.
