— Чо ты мне тычешь в нос своей бумажкой — вот, тут явственно написано: «онли фор рефиги кампс. Ду нот би солд» — это чё, по-твоему?? Не для продажи — и что «для лагерей», — то есть для таких вот как мы, территориальных дружин!! А вы — себе тащите! И — шоколад; откуда столько шоколада?? У нас в деревне дети без сладкого!!
— Вя… вя… — тётка всё показывала трясущемся пальцем на Юрку, на его карман, куда он предусмотрительно спрятал уже и справку с вет-отметкой, и счёт-фактуру на получение жрачки; тут и Денис, то есть «Дени-Волк» подключился:
— Это, наверное, они мувским диверсантам едут в схрон продукты закладывать! Потому и консервы, и шоколад!
— Документы же есть!.. Ма-альчики!
— Ребята, ребята… у меня знакомства, друзья!.. на самом высоком уровне! Поверьте, я…
— Ща, тебе всё проверим, всё поверим… — приговаривал Швец, вытаскивая водилу из машины.
— Снимай куртку!! — подключился рассматривавший до этого документы Харон. Терпила куртку беспрекословно снял; единственно что промямлив, что «у меня, тово, ключи там в кармане, от дома…» — и тут же опрокинулся на мёрзлую землю от Юркиного удара по голове, уже всерьёз, прикладом.
Тёху из тачки вытащили уже по-простому, за волосы; и на земле, воющую, уже всё понявшую, шлёпнули из дробовика. Второму терпиле он, Харон, приказал бежать — он, типа, и побежал; но уже так… нехотя, что ли, на заплетающихся от страха ногах, — пацаны и его в два ствола шлёпнули в спину. Забиваемый прикладом бывший таможенник какое-то время ещё покричал, потом затих; а Швец принялся отчищать приклад своей винтовки о его штаны. Очень Швец невзлюбил таможенника, да.
Посовали жмуров обратно в машину, подожгли. Туда ж кинули и документы — хотя уже ясно было, что это непременно пособники мувских террористов, разбираться с ними не было никакой возможности, да и желания — мы ж не контрразведка, правда же? Мы — территориальная оборона; отлавливаем шпионов и диверсантов. И уничтожаем; оперативная работа — не наше дело! Ничо тогда приподнялись, ага. Всё забрали, компьютеры — тоже. В сумке ещё и сгуха была, и консервы Мувск-Рыбы, и сигареты; из чего пацаны парадоксально сделали вывод, что так и есть — диверсантам везли. Жалко только, что молодых баб-террористок не было, как уже случалось ни раз — с ними было «решать» не в пример веселее! А значит, грохнули их за дело. Но, конечно, болтать об этом было не след.
А в аптечке ещё и эти витаминки-амфитаминки были; с выдавленным ушастым зайчиком; ими вчера и закинулись после сэма— и та-а-ак попёрло!.. Кристинку отымел не менее трёх раз, потом пацанам её кинул — да пох, она уже никакущая была, пила-то со всеми наравне; и смеялся ещё, что у пьянющих дружинников не стояло, а когда у Мишки и встал — он попасть не мог… умора! Вчерась всё смешным казалось.
Потом, кажется, окно выбил — душно было… О, точно — окно выбил! — ишь, подушкой заткнуто… бабка, небось. Вовчиков дом Харон хотя и назначил под штаб, ночевал там не часто — как-то… как-то опасался, что Вовчик может и возвернуться, напомнить про свою бывшую собственность. Ещё подорвёт, падла, как тогда баньку с Кристинкиной мамашей; — и потому он предпочитал пьянствовать по старой памяти, у бабки, у которой до этого квартировал — её родственников на это время отселяли в кладовку.
— Сссука… башка-то как трещит… — Харон дотащился до стола, мутным взглядом пошарил по нему, отыскивая что-нибудь «успокаивающее»; вляпался рукой в чью-то блевотину, брезгливо вытер пальцы о скатерть; вытащил из горки шоколадных плиток одну, расковырял обёртку, куснул вместе со станиолем, сплюнул… цопнул открытую банку со сгухой, наклонил над раззявленным ртом, ожидая, пока загустевшая масса через остро изорванный ножом край стечёт в рот; запил остывшим чаем… Сссука, чё так холодно… бабка, сука, плохо топит; дрова, падла, экономит…
— Баппка, бля!! Почему холодно??! Расстреляю!!
Бабка мухой нарисовалась из соседней комнаты; шёлковая, заискивающая:
— Витинька, сынок! Нехорошо тебе, милай? Я щас картошечки, картошечки…
— Нах «картошечки», рассолу давай! Молока! Валерьевну — расстреляю, падлу, отраву гонит… холодно почему, не топишь, ааа??..
— Так ить, Витинька, ты ж окошечко-то разбил вчерась, милай, пока я заметила… вона, и цветы на подоконнике-та помёрзли.
— Не возникай! Разбил — значит надо!
— Я ничо, я ничо, Витинька; я только что за твоё здоровьице… и за Кристиночкино; она ж вся… неодетая была, покась я её ночью-то не укрыла!
Витька мутным взглядом следил, как бабка споро убиралась на столе — лебезит старая, а раньше всё больше скрипела… не иначе, как сп. здила с сумок и со стола сгухи и шоколаду для своих племянников… не пересчитали вчерась, нет? А, насрать…
— Витинька, Витинька, — продолжала кудахтать бабка, — Борис Андреич-та посылал за тобой уже, ага. Я сказала, что ты спишш есчо, что уставши — как проснёшься — передам…
— Чего ему ещё… ик! Рассолу, я чо сказал! Задолбал.
— Так это, совещание, грит. Девочка ихняя прибегала.
— Совещание… задолбал! Мы тут… серьёзными делами занимаемся, а не… не совещаемся… ик! Сука-баппка, топи печь скорее, холодно!
