Собакен забрехал, Колька первым направился к калитке. Нормально — ночь же, пацан домой возвращается, не всполошатся. Да и чё они сделают? Против десятерых-то? Одиннадцать даже — Аркаша «Туз» тоже с ними увязался, зябко кутаясь в свой лагерный ещё бушлат и надвинув на самые брови облезлую лагерную же шапку.
— Аркаша, слышь… — пока Колька возился там с собакой, шепнул ему Витька, — Аркаш… ты насчёт формы и пестика передал уже? Ага, утром, ясно. А ещё можешь?.. бинокль надо. Нормальный такой, как у Гришки, а лучше как у Хотона. А?..
— Сделаю, Вить. Сделаю. Бинокль. Ага.
— Да. Бинокль. Нормальный чтоб такой, «по уровню»…
Музыка не то что «гремела», но была ощутимой, пронзала до хребта, раскачивая колоночки с компа, подсоединённые хитрым образом к аккумулятору.
Музыка пронзала, сотрясая каждую клеточку: старым временем, до-конфликтным, до-военным пробивало от жаркого блюза. Казалось, что оглянись во тьму — и увидишь зал ночного клуба, огоньки сигарет, бутылки с дорогим спиртным на столиках, лица деловых бобров и «поднявшихся» вчерашних бандюганов, пожирающих глазами стриптизёршу, томно извиваясь, обнажавшуюся возле блестящего шеста в свете софитов.
Но какой хер! Не было ночного клуба, не было деловых бобров и их модельных тёлок — был деревенский дом, сдвинутый в сторону стол с объедками, подскрипывающий пол с деревенскими половиками, небрежно сметёнными кучей в сторону же; вместо софитов — горящая на столе свеча и три фонарика, на столе же и полочке шкафа лежащие, дающие фокус на центр… а в центре…
В центре извивалось под страстную музыку красивое молодое женское тело.
Шеста не было — откуда?.. Был старый стул. Но и на, и возле стула Мэгги творила такое… Таращившиеся на неё Гришка, Сава и Макс просто охренели — это было супер, это был высший класс! Какие там Оршанские или даже Мувские стриптизёрши! — Андреич был прав: это был высший, высочайший класс, супер! Каждое движение, каждый жест, поворот головы, волной метнувшиеся волосы, брошенный взгляд; алый язычок, дразнящее трепетавший между влажно блестящих губ, чёткое попадание в ритм, томно изгибающееся тело, затянутое в тесноватую офисную униформу; медленно расстёгивающиеся пуговки на кажущаяся белоснежной в свете фонарей блузке — строгий «секретарский» жакет был уже снят и брошен в сторону — всё пронзало такой похотью, так заводило, что у бойцов сводило челюсти, хотя стриптиз только начался.
Борис Андреевич с удовольствием поглядывал на гостей — ишь, как застоялые кобели при запахе течной суки, чуть языки не вывалили — и вывали ли б, да челюсти свело, хы… Глаза гостей поблескивали в темноте; сквозь «аромат» несвежих носков и пропотевшего белья нет-нет да доносился тонкий щекочущий запах французских изысканных духов и женского тела…
Музыка стонала и плакала, и блузка уже была расстёгнута полностью; но танцовщица отнюдь не спешила снять её, и в ритме изгибаясь то приоткрывала её, обнажая голое тело, поджарый живот, упругие груди, поддерживаемые кружевным чёрным бюстгальтером, то вновь запахивала блузку, поворачиваясь к «гостям» спиной, закрытой распущенной уже гривой волос, и упругой попкой, туго обтянутой юбкой-стретчь… Музыка взвывала и всхлипывала в эротическом надрыве, и стриптизёрша оглаживала свою безумно аппетитную попку, выгибаясь и вскидываясь в сексуальном ритме, заставляя мужчин чуть не стонать: когда?? когда??? Вжикнула молния на юбке…
- Держи его!.. Ах ты падла, укусить пытается!! — Витька с Дени-Волком тащили Илью из постели, а он слабо и бесполезно пытался сопротивляться.
— Дай ему по башке!.. Не, не прикладом, мудила, прибьёшь; я хочу посмотреть, как он сейчас запоёт!.. Тогда-то, на пригорке возле церкви вон какой борзый был!.. — Хронов без труда скрутил слабые, как у первоклассника, руки Ильи за его спиной вырванным шнуром от торшера.
Комната освещалась стоящей на столе свечой и мечущимся лучом пристёгнутого к груди Дени-Волка плоского фонаря.
— Сюда посвети!.. Ааа, не нравится?? А как на меня прыгал — нравилось?? Борзым себя чувствовал?? Падла! — скрутив руки Илье за спиной, Витька с силой ударил его, лежащего ничком, кулаком в затылок, так, что тот впечатался в пол лицом и замычал от боли и бессилия.
За закрытой дверью слышались приглушенные вопли его мамаши, бабки, плачь сестрёнки и взрёвывания отца. Заперли их подальше, в чулане, навесив предварительно по мордам, и через дверь уже объяснил им Витька, что а). — кончилось их время, и их падлы-сыночка; что после того как «ихние» сегодня двоих пацанов из отряда убили — нет им снисхождения! И б). — если, бля, будут сильно ломиться — Илью пришьём прямо тут, и вас всех, падлы, тоже!.. чтоб не объедали деревню! А девку малую поставим на круг!
