Сильно надавила ему ладонями на плечи — здоровый какой бык-то! — он, поняв вдруг, опустился перед ней на колени — королева!.. Парни его затаили дыхание. А музыка всё всхлипывала… Повернулась боком, за вихрастый затылок привлекла его голову — понял, вцепился зубами в тонкую лямочку стрингов (от Виктори Сикрет, Штаты, сама покупала), потянул их зубами вниз по точёной ягодице, по бедру, наклоняясь — Артист хмыкнул удовлетворённо, парни аж застонали от кайфового зрелища и вожделения, — командир, боевой товарищ и ухарь Гришка, стягивающий зубами с танцовщицы трусы!.. А, здесь все свои! Андреич, есть ещё что хрястнуть??
А Мэгги уже повлекла командира в соседнюю комнату. Ещё два голодных кобеля проводили её и Гришку чуть не светящимися в темноте взглядами. Субботник, бл. дь! Субботник…
Пётр Иванович Степанов уже собрался.
Всё было ясно ещё с того часа, как сорока на хвосте принесла, что «Громосеев застрелился».
Срок неясен был — сегодня или через день-два зачищать будут. Потом — эта стрельба «на пригорке»; глухой удар, чёрный отчётливый султан взрыва на фоне заснеженных подступов к церкви. Стрекотание автоматов, щёлкание карабинов, пыхание дробовиков. Потом «зондеркоманда», как он про себя называл теперь Гришкину группу, вернулась в деревню, волоча на сцепке за автобусом подстреленный джип… Ясно стало, что карательная акция сорвалась.
И ясно стало, что будут спешно искать на ком отыграться. А он — вот он. По характеру — в каждой дырке затычка; не позволял при себе твориться несправедливости; жёстко пресекал, когда был при власти; и Антон с ним считался; камарилья эта, роящегося вокруг новоназначенного вдруг Антоном нового старосты ненавидела его за независимость и прямоту в суждениях. Журналист особенно этот столичный. Ясно было, что за ним придут. Не воронок приедет, — сейчас по-простому ведь.
Одел свой старенький потёртый «наградной» пиджак — с орденом Трудового Красного Знамени, с колодкой медалей и юбилейными ведомственными значками. Галстук повязал сперва, потом снял — душит, отвык. Валенки, пимы домашние, какие по старческому делу носил дома, снял — пригодятся зятю и дочке; надел туфли, в каких в город ездил — кому они теперь-то?..
Родным уже всё обсказал — отспорились, отплакались как по покойнику. Нет выхода — в церковь всей семьёй большой не уйдёшь, да с хозяйством ещё, — без вариантов. Уйти одному? — там примут, конечно… так тут — на семье отыграются непременно.
Спрятаться — где? Сказать, что ушёл в лес? Да не поверят, всё вверх дном перевернут.
Нет. Всё. Конец. Точка.
Потом лай этот по всей деревне. Волчок у крыльца, как чувствуя предстоящее, не тявкать стал, а завыл.
И когда послышалось в сумерках редкое теперь в деревне фырчание мотора и свет фар мазанул по окнам, уже не удивился и не испугался, конечно же. Кряхтя, встал; повесил на спинку стула старый плед, которым в ожидании закутал ноги. Сейчас…
Выйти надо. Для себя решил — лучше не в доме, семье тут ещё жить; нехорошо…
— Бать…
— Всё. Сказано уже всё! — обрезал — За мной не вздумайте выходить.
— Поговорить, может. Всё же там, говорят, кто-то из Оршанска приехал, власть…
— «Вла-асть!» Какая она — «власть»! Этой власти и надо теперь чем-то хоть отметиться, потому как обоср. лись! Вот и пришли… Да… Ружьё возьму.
— Зачем?
— Всё одно отберут, все же знают, что есть. Патроны… Вот, пять штук на столе — скажете, что всё что было; остальные сменяете на что-нибудь.
Помолчал, слушая, как тарахтит уже на холостых оборотах двигатель машины во дворе; как раздались голоса. Витьки Хронова визгливый особенно выделялся. Боятся соваться, знают про ружьё. Теперь главное, чтобы стёкла в окнах не побили.
— Всё, пошёл. Попрощались уже… Вон, за печку спрячьтесь, там не достанет. Всё.
Перед дверью ещё остановился, опираясь на ружьё как на палку:
— Хороните как есть, не переодевайте. Гроб — не надо. Завернёте — и сойдёт. На кладбище — не надо. Земля… мёрзлая. За огородом яма ещё с весны — вот… Ну… не поминайте!
— Барс, обойди с тыла! — распоряжался Витька, — Возьми ещё кого с автоматом, из Гришкиных, — может попытаться удрать!
— Куда он удерёт, он ходит еле!
— Придуряется. Нормально он ходит. Ещё тот старый бандит.
— Значит, как увидите — сразу на поражение! Слышь, пацаны? Это опасный бандит, из прежних ещё! У него оружие!
— Понято…
Скрипнула входная дверь на крыльце, сразу несколько лучей фонарей упёрлось в неё. Вышел старик при параде; встал, щурясь и прикрываясь от фонарей ладонью. Он! Все молчали пока, хотя ружьё в другой руке старика видели. Ну?!
Не слова не говоря, ни о чём не спрашивая; как поняв, что пора, старик привычно вскинул было ружьё к плечу…
Та-тах!! — грохнул дуплет картечью. Бах! Бах! Бах! — зачастили винтовочные. Тра-та-та-та! Та-та-та! Та-та-та-та!! — раскатились очереди из автоматов.
Старика на крыльце мгновенно срубило; швырнуло на закрытую за спиной дверь, отлетело в сторону ружьё. Подломились ноги, и он упал вниз лицом вперёд, на крыльцо.
