Зафырчал мотор, метнулся свет фар выруливающей во двор машины, наваждение пропало.
Какая нах «та ещё жизнь!» — кажется, что и не было её никогда! Надоевшая картошка; карабин, стоящий у изголовья даже когда спал или «делал любовь» с Кристинкой; возмущённые, потом испуганно-жалобные вопли остановленных на дороге; куртка с чужого плеча с застиранным от крови бывшего хозяина белесым пятном; сейчас — избитый в мясо привязанный за ноги Илья — вот она, жизнь; другой, кажись, и не было никогда — ни курения в школьном туалете, ни первой набитой кривой татухи, ни вызовов родителей к завучу, ни приводов в детскую комнату милиции… ничего не было; всё, наверное, приснилось после розовеньких Аркашиных таблеточек, после которых так зашибись улетается, и всё кажется таким ровным и правильным. Надёжным. Правильным, да. Это хорошее слово — правильным. Мы всё делаем — правильно! Вот и Хотон одобрил — а он из Центра!
— Ну чё, Харон, едем? К директору? Кто в машину?
— Двигаем, да. В машину… на заднее — вон, Дени-Волк, Швец, Барс… и Аркашу ещё поместите как-нибудь, он щуплый. Поместишься, Туз? А вы, пацаны, за нами, пёхом — такова ваша роль, хы. Ничо не поделать. Мы небыстро поедем, успеете. И, главно, смотрите, чтоб этот не оторвался. Тигр, норм ево привязал? Поехали!
Музыка стонала и плакала, и танцовщица в лучах софитов, то есть фонарей, была уже полностью обнажённой; вернее — почти: только в узеньких стрингах. Тело её влажно и призывно блестело, — ни то от пота — а в доме было душновато от натопленной печки, — ни то намазалась чем-то.
Парни уже ни раз и ни два порывались к ней, но были остановлены протестующими жестами БорисАндреича и хриплым «- Стоять!» Гришки.
Гришка сам от зрелища и алкоголя чуть не взбесился; Артист с беспокойством поглядывал на него — у командира аж пена на губах выступила! — но держался, держался, даже удивительно!
Артист мотнул танцовщице головой — додавливай, мол!
Она поняла.
Всё она поняла, ещё когда пришла — а думала поначалу, что будет обычный уже «приватный танец» для одного Артиста; ну, может, ещё Гришке захочет похвастаться. А тут трое озверелых кобеля — Артиста она не считала. Он ей так в прихожей и сказал:
— Ну чё, Маша, у тебя сегодня субботник. Надо объяснять, что такое «субботник»? Хы. «Бесценная Любовь — то Дар мне неземной.
И королям я не отдам — навек с Тобой!»
Ну а коли ты меня не любишь — то тебя любить будут… Много и во все!..
Специально Машей назвал — знает, что она этого не переносит. Садист… Дёрнулась на выход — почувствовала, как холодный ствол прижался к шее под челюсть:
— Положу сейчас, сука! Прям здесь. Сегодня день такой — располагает! Не ты первая будешь — вон, у соседей скулят над своим. Над тобой, правда, никто скулить не станет. Оттащим в поле — и до весны. Хочешь?
Она не хотела. И «субботника» тоже. Пыталась отговориться; хотя уже чувствовала, что бесполезно:
— Боря… Тьфу! Артист. Я же твоя женщина, я же для тебя… ты же знаешь! Любой каприз. В любой позе… и под любую музыку. Зачем… эти?.. Тебя что, групповуха заводит?? Не надо… Порвут же они меня!
— Небось. Не порвут. Ребятам отвлечься надо — день нервный был. Что до групповухи… Ты представь — не пробовал! Ага, при всех прочих — не было у меня такого опыта в жизни, прикинь!
Любовь — мои грех, и гнев твой справедлив.
Ты не прощаешь моего порока.
Но, наши преступления сравнив,
Моей любви не бросишь ты упрека…
— Какая «любовь», ты, извращенец… — она пыталась вырваться, чувствуя, как ствол всё сильнее вдавливается в шею.
— «Будь так умна, как зла. Не размыкай
Зажатых уст моей душевной боли.
Не то страданья, хлынув через край,
Заговорят внезапно поневоле…» Убью ведь, сука. Ты меня знаешь.
— Знаю… пусти…
— У меня ведь деньги есть, Артист! Ты знаешь. Могу… могу откупиться?
— Кому твои деньги здесь и сейчас интересны? Насчёт «могу» — я ведь знаю, про что ты сначала подумала! Сбежать, да? Куда, дура? До ближайшего блок-поста даже не дойдёшь — замёрзнешь. Ты заметила, что заезжих коммерсов не стало? Эпидемия, Марго, эпидемия! Трое Гришкиных «солдат» уже свалились! Иди — трудись!
Деревенские половики отброшены в сторону.
Цок-цок — из одежды только стринги, да туфли на высоком каблуке (от Кристиана Лабутена, в Марселе любовничек покупал…) на длиннющих голых ногах — странно смотрятся на крашеном деревянном полу, — под музыку подошла вплотную к Гришке… Он, скотина тупая, не выдержал, облапил, вцепился, вскочив, в груди — больно. Сильно, но мягко, отстранила его — взглянула в глаза — бесноватый… дошёл уже мужичёк! Мелькнула мысль — может с Гришкой? Такой точно не отдаст свою бабу на групповуху… Нет… Тупой… не долго ему осталось, чувствуется, использует его Артист… нет…
