Ещё не хватало тут, чудом избежав смерти, грохнуться в эту отделанную дорогим кафелем яму и сломать себе что-нибудь! Руки-то как дрожат, а… Неужели я такой ссыкун? Вроде бы нет; вот тогда, когда с бандой гопов на пару с Вовчиком метелились в бывшем своём видеозале — так не было таких последствий, таких «рукотрясений»… Реально ведь руки трясутся! Отходняк… Впрочем, тогда выплеснувшийся в кровь адреналин сжёгся мышцами в отчаянном поединке; а сейчас… ух ты, как холодно! Кровь не греет… Адреналин не греет… Руки трясутся — а тепла нет… Адреналин… так и сердце посадить недолго! Каша какая-то в голове! А ну-ка…
Он осторожно выглянул в дверь. Снег возле неё был разворошен — видимо «этот» и входил, и выходил здесь. Вокруг пластиково-стеклянного домика тишина, только в отдалении, возле захваченного врагами коттеджа, вроде бы слышались голоса. Или кажется? И там же, удаляющийся невнятный свет фонарика. Вот кружок света метнулся в сторону, осветил стену; снова вернулся к земле. Владимир и так-то чувствовал, что «тот», что застал его так врасплох, был один, и что он ушёл — теперь он в этом убедился. Уходит он. К своим, к коттеджу.
Приведёт кого?.. Вряд ли — зачем тогда было их тут оставлять? Нужны были бы — погнал бы перед собой, под стволом, к коттеджу. Оставил… Оружие только забрал. Не нужны, значит. Почему?
А чёрт его знает… По факту вот просто — не стал ни убивать, ни «в плен» брать — оставил как есть… Примем это как данность.
Что теперь дальше?
Уходить отсюда надо, вот что.
Владимир, размышляя, быстро поприседал, согреваясь; упал на руки — поотжимался.
Он ведь может и передумать. Или скажет кому — а те его решение не одобрят… В любом случае задерживаться здесь сейчас, когда «он» видно уже дошёл до коттеджа — это очень, очень опасно! Это значило бы полностью отдаться во власть этого непонятного человека, с его неясной мотивацией. Достаточно того, что и так попался. Лишиться всего оружия — автомат, пистолет!.. и не в бою, — а вот так вот, прозевав!! Не-е-е-ет, валить, немедленно валить отсюда!
Вскочив, почти наощупь вернулся в дровяник. Споткнулся о полено. Из открытого люка виден был слабый свет: фонарик хоть не забрал — и на том спасибо… Вот я дурак! Можно же было люк за собой закрыть и вон те поленья на люк обвалить… и вести себя потише… следов внутри нет — кто бы догадался, что он, что они тут?.. Там, в подполье, вроде как не так холодно, как наверху; или это из-за мягкого света, струящегося из люка, так кажется? Но сейчас — нечего рассуждать как можно было бы — надо валить!..
Спустился вниз — Наташа всё плакала над отцом. Подошёл, погладил по плечу — заплакала только сильнее. Чёрт, ей же одеться надо, она же простудится так! — в этом своём полувоенном джемпере и штаниках.
Стянул с себя куртку, набросил ей на плечи.
Попутно проинспектировал в карманах, что осталось. Так… Нож остался — это хорошо, это что-то. Складной, «городской», какой-то мутной фирмы — Ganzo или Gonzo, но крепкий. Фонарик, да. Аптечка. Бинт — размотанный, комком, в правом кармане; который приготовил перевязывать Виталия Леонидовича, да так и не стал. Два «энергетических» батончика, с черникой и с ежевикой. Класс! Сразу захотелось не то что есть, а прямо-таки жрать. Ключи от квартиры в Оршанске, от машины, от ресторана, от мотоцикла; с ними как брелок — кожаный чехольчик, «ключница»; в ней кроме неиспользовавшихся часто ключей — мини НАЗ: ещё один фонарик, совсем маленький, на «мизинчиковой» батарейке; зажигалка с намотанным на неё слоями лейкопластырем и узким скотчем; маленький совсем складной ножик-«китаец»; туго свёрнутые купюры в 100 американских долларов, 200 талеров и 50 «лещей» МувскРыбы — как самый последний резерв, пара булавок и иголок в намотанными на них нитками. Вовчик всё же заложил основы предусмотрительности, да.
Бумажник — деньги, кредитки. Недействующие уже, а всё таскал, как воспоминание о том времени, когда кредитка зачастую решала все вопросы. Пропуск, «удостоверение личности гражданина Регионов», «аусвайс», как его называли между собой. Записная книжка с ручкой. Мобильник — айфон с зарядкой. Чисто как калькулятор использовал, да фото «из той жизни» посмотреть; и диктофон «для мыслей». Вот и всё…
Надо, надо скорее убираться отсюда!
Взял фонарик, поправил режим — стало светлее.
— Наташа!.. Уходить надо.
Наташа повернула к нему красное от слёз и от холода лицо с опухшими глазами:
— Во-о-вка… Папа…
Присел рядом с ней на корточки; обняв за плечи, отстранил в сторону. Посветил в лицо Виталию Леонидовичу — как чужая кровавая маска. Вроде как не дышит.
Взял руку, пощупал запястье, где должен бы биться пульс… тук. С большим неправильным интервалом снова — тук… Оглянулся на Наташу — отвернулась к стене, закуталась с головой в большую ей куртку, вздрагивает. Тук… Живой Виталий Леонидович. Пока ещё живой… Но… не очень он живой, совсем не очень… а надо торопиться! Даже, прямо скажем, просто не совсем ещё мёртвый… А может, я просто того… показалось? Нету пульса. Нету. И точка. И дыхания нету. Кажется.
