— Наташа. Быстро приводи себя в порядок — мне нужна твоя помощь. Надо мне перевязаться срочно. Поможешь.
Достал у неё из кармана куртки скомканный бинт, который так и не использовал для перевязки умирающего Виталия Леонидовича. Теперь он пригодится.
Так всё глупо и больно…
Валерка, спотыкаясь, периодически падая, приглушенно скуля, бежал между коттеджами. Орать он уже перестал, чтобы не привлечь внимания; хотя орать хотелось — дико саднило ухо, и, лапая его грязной липкой ладонью, он с ужасом уже установил, что доброй части уха как не бывало, вместо него какие-то рваные ошмётки!..
Аааа, как больно!! Аааа!!! Нет-нет, нельзя орать; тут, бля, хватает желающих добить пораненного и неспособного защищаться. Это, бля только кажется, что все коттеджи пустые, чёрные и безлюдные; знает Валерка — есть тут, есть… коллеги, бля!
Нет, не орать! Но как же больно!!
Это… баба; он мельком её увидел, когда оттолкнул и потом ломанулся к выходу. Баба, точно. Ему ухо… отрезала? Ааа, нет — он рванулся — у неё голова ещё мотнулась, но ухо было как в клещах! — откусила, стерва, ухо, оторвала зубами! Откусила… Кто ж знал, что там ещё и баба?!
Да. В сто первый раз — всё зло в мире из-за баб, теперь в этом Валерка окончательно убедился!..
Но как же больно! Проклятые бабы, в них всё зло…
Под лучом от мотоциклетной фары метались тёмные дома. Негромко трещал надёжный Судзуки, мча их с Наташей по пустынным ночным улицам к дому. Ни патрулей, ни прохожих — город как вымер. И хорошо — сейчас совершенно не климат с кем-то объясняться. Домой — затопить печку, накипятить воды; согреться и промыть рану; перевязаться, благо дома есть и аптечка, и, на худой конец, чистые простыни. А завтра найти больницу — должны ещё функционировать больницы-то. Хотя бы за деньги. Центральная, хотя бы. Сейчас туда нельзя — ночью стрельнут не разбираясь…
Несмотря на отчаянно болевшую лопатку, Владимир всё же сделал крюк, чтобы подъехать к дому со стороны тех улиц, где меньше всего можно было ждать посторонних.
Вот и дом. Заглушил мотоцикл. Слезть с Судзуки было ещё той проблемой — куртку-то свою отдал Наташе; чтобы самого не продуло по дороге он искал в этом брошенном коттедже что-нибудь плотное, желательно куртку; прямо видел её: большую, кожаную, на меху желательно… не нашёл, конечно; коттедж был вынесен подчистую, осталась только мебель, и та битая. Тогда просто-напросто срезал с дивана плотную обивку, и завернулся в неё; в том числе и руки, и, главное, грудь. Из той же обивки нарезал — нарвал лент; и Наташа помогла ему этими лентами перевязать обивку на руках, на груди. Стал он похож на мумию; но тут было совсем не до смеха — нужно было по ночному холоду добраться на мотоцикле до дома. Вот, добрались. Начал сматывать с себя эту задубевшую «обивку», Наташа помогала.
Ага, дверь в подъезд заперта, и никто не дежурит…
Последнее время жильцы из дома усиленно линяли кто куда, чувствуя в городе нехорошее; и дежурства на дверях прекратились, но пара квартир, кажется, оставались жилыми. В том числе «старшего по подъезду» — того пузатого дядьки, что встретил Владимира тогда, по приезду в Оршанск.
Попинал в дверь — железная, бесполезно… Где же его окна? А, вот. Отыскал несколько камешков и стал кидать в окно, благо невысоко.
Дзинь. Нет реакции. Дзинь. Больно как замахиваться… Дзинь! — ещё раз. Ишь ты, чуть не выбил. Ну что, если сейчас не откроет — реально выбью ведь! Подыскал уже вполне себе увесистый камень, когда там, в окне, затеплился свет — от свечки или от керосиновой лампы. Мелькнула чья-то тень в окне.
Через некоторое, не слишком короткое время, за дверью подъезда заскреблось, и хриплый голос спросил:- Кто?..
— Я это, я, Максим Григорьевич, Владимир! Из тридцать второй.
— И что ты хочешь?
Владимир аж растерялся:
— Домой хочу! Откройте.
— Я что, каждую ночь буду к дверям бегать? Тебя несколько дней не было. Домой он хочет!.. — и, вроде бы удаляющееся шорканье ног.
— Э! Эээ!! — Владимир затарабанил в дверь кулаками, и тут же сморщился от боли в лопатке, — Откройте сейчас же!
— Не нанимался я тебе… швейцаром тебе тут… — послышалось из-за двери уже глухо.
Вот сука! Такой ласковый был, когда Владимир приехал и одаривал его сигаретами. И потом — когда подкидывал что из продуктов, угощал коньяком. Что-то в городе поменялось в эти дни, явно. Какое-то новое измерение наступило; что как отрезало всё, что было в прошлом. Только каждый за себя. И для себя.
— Эээ!! Максим Григорьевич! Макс! Открой, shit!! — за дверью молчание.
Сука! Как меняются люди! Да нет. Он такой и был!
Развернулся спиной, несколько раз грохнул в дверь каблуком, глядя на испуганно стоящую у мотоцикла Наташу. Тут явно теперь по-другому надо! Вспомнил, как выражался Сашка Меньшиков, «Шалый»:
— Э! Открыл быстро, падла!! А то сейчас высажу тебе окно кирпичом нах. й, гнида тупорылая!..
— А я тя щас с обреза!! — тут же послышалось из-за двери. Но Владимира уже несло:
