Хозяйка вошла в дом, что-то крикнула, кого-то позвала. Менщиков уж и не слышал ничего. Очнулся, когда перед ним вырос симпатичный, несколько экстравагантный для Воронежа молодой человек, лет двадцати двух-трех, скорее всего студент. Он был без пальто, в кашне.
— У вас есть «Воскресение» Толстого? — срывающимся голосом проговорил Менщиков давно заученную фразу.
— Нету, — ответил молодой человек, пристально вглядываясь в бывшего революционера. — Но есть «Дурные пастыри» Мирбо. Входите.
И начались для Северного Союза страшные дни…
Генерал Новицкий решил провести в Киеве грандиозный показательный процесс, и в Лукьяновке собралось много коллег! Радченко, Блюменфельд, Бауман, Басовский. В женском отделении сидели Фотиева, Любовь Радченко, сестра Зинаиды Павловны — Августа Невзорова.
«Удача, удача…» — мелькало в воспаленном мозгу Менщикова.
Оставался еще румынский подданный, Мальцман из Теофиполя, близ границы, через него переправляли литературу. Решили сразу не брать, посмотреть, кто приедет за литературой, у него ее несколько пудов накопилось, давно должны прислать агента для разборки и отправки. Опоздали на один-единственный день: жандармы прибыли уже тогда, когда Бродяга — Сильвин, получив от Мальцмана литературу для Самары, оставил ее в корчме и там же заночевал. Но не смог заснуть из-за обилия блох, клопов, сырой нечисти. Пошел к Мальцману переночевать. Там его и взяли. Лукьяновская тюрьма вскоре встретила и его.
Несмотря на блестящие достижения Менщикова и его коллег, департамент полиции не был удовлетворен происходящим. Начало и конец цепочки оставались по-прежнему непроясненными. Какая-то Катя в Мюнхене. Какая-то Булка в Самаре. Там же — непонятный Грызунов.
Сам Менщиков, вернувшись в Москву, тоже не чувствовал радости. Даже полковничьи новые погоны не согревали его дрожащих от азартного холодного пота плеч. Главные фигуры остались где-то вне досягаемости, перехитрив его, Менщикова.
К концу марта Глебу стало известно о первых арестах, и по их географии можно было сделать некоторые выводы. Кто-то перехватывает письма. Видимо, ненадежны адреса. Или же полиция, утроив усердие, распечатывает все письма подряд. С другой стороны, разгадать все клички, обозначения, не зная шифра, трудно. Химия скрывает написанное между строками невинного содержания. Даже систематический перехват писем (а они доходят) не должен был бы вызвать катастрофы. Другое дело, если наряду с перехватом внедрить в организацию провокатора, тогда можно сделать многое. Это все в сочетании маловероятно, и поэтому Глеб чувствовал себя (пока!) в относительной безопасности. Он был по-прежнему активен, старался привлечь к сотрудничеству с «Искрой» возможно большее число самарских революционеров.
Задача сплочения вокруг «Искры», единственного органа, стоящего на отчетливых марксистских позициях и избравшего борьбу, становилась сейчас основной. Необходимо было командировать членов Русского бюро «Искры» во все концы России, внедрить в комитеты, подчинить их своему влиянию.
В качестве «летучего агента» «Искры» решено было использовать Глафиру Окулову.
По новому фальшивому паспорту Глафира стала Юнеевой. Кличка «Глатт» была тоже отменена. Теперь за ней была закреплена кличка «Зайчик».
Революционная обстановка в Самаре все время накалялась. 31 марта в городе было распространено гектографированное воззвание «Всем самарским рабочим». Оно оканчивалось стихотворными строками:
