Отгремевшее митингами и демонстрациями, отсветившее красными знаменами в Петербурге, студенческое братство направлялось теперь в арестантских поездах в самарскую тюрьму. Здесь их ждали. Арестантских вагонов было не меньше двадцати пяти — целый поезд! Платформа запружена полицией, публикой, смелые песни несутся из вагонов, из одного окна просовывается ватманский лист «За правду и свободу». Один вагон так и подкатил к Челябе с гордо развевавшимся красным флагом, — на станции служивые вскарабкались, сломили древко, выбросили «поганый знак», растоптали. Толпа из нескольких сот человек провожала студентов из вагонов до самарского узилища, пела, пристраиваясь к ним, революционные песни. И вдруг у Глеба забилось радостно сердце: он услышал свою «Варшавянку». Ее еще, видно, не знали, но старательно подпевали, подхватывая концы фраз и слов. С тротуаров неслись приветственные крики, старались попасть в тон песне. Но бойкие личности, имевшие вид то приказчика, то старика, то молодого греховодника, щурили рысьи глаза, приглаживали перепелиные усы, внимательно всех разглядывали, все запоминали: кто, что, когда, с кем, куда пошел, особые приметы. Потом, в управлении, по приметам разобрались: кто сочувственно пел, кто выкрикивал лозунги, кто шагал в ногу с преступниками. Одного, явно сочувствующего, опознать не смогли, хотя приметы были собраны Вагановым отчетливые: небольшого росточка, стройный, каштановые волосы, крупные карие глаза с полузакрытыми веками, небольшой нос, аккуратный рот, красивый, собака! Одет в полосатые брючки и пиджачок, виды видавший. Бант под горлом.
Вечером тот, красивый, временами оглядываясь, петляя, получив в толчее от Рябова новый конверт, выходил из города, шел к линии железной дороги. Немного проехал на подножке поезда, соскочил, проверил, никто не метнулся за ним. Пошел, стараясь держаться в тени Дуть начавших цвести американских кленов, вот и подъезд, дом кирпичный, холодный, только в одной комнате — направо, еще раз направо — свет неяркий, теплота, уют. Наскоро скинув пальтецо, проверив щели в окнах, заперев двери, поднес дорогое письмо к лампе, и, чуть выделяясь, набухая от тепла, проявляясь в нем, возникли из небытия времени и пространства торопливые строчки.
Тут же принялись за ответ. Боясь перехвата, Зина подготовила уже курс вязания, куплен на рынке за полтинник — большой, но нужный расход, — распотрошила аккуратно обложку, подготовила место для письма.
Внезапно раздался негромкий стук в дверь, рывок — проверка, закрыта ли. Шуршанье, прятанье, увеличение огня в лампе, чай долит, и, пожалуйста, заходите, господин хороший, за каждым шагом следящий.
— Вы дома, Глеб Максимилианович? А я увидел огонек, дай, думаю, зайду, не спят, думаю, вроде давно уж женаты, — бубнил тот механически, механически же улыбался и быстро-быстро, без стеснения забирался глазами рысьими под стулья, под шкафы, за створки: нет ли кого, чем занимаются?
— Да вот вечеряем, чаевничаем, сахарничаем, — отвечал Глеб, ловя, перехватывая взгляд, не считая нужным чисто подыгрывать плохой игре, не утруждаясь соответствием слов и выражений мимике лица, движеньям глаз.
— Не проходили утром у вокзала? Там весело было… Сказывают, и вас там видели.
— Да нет, утром на участке был, потом в цех ходил, где паровоз ремонтируется после крушения, потом в бригаде был.
— Ну, видать, обознались. Любите, я смотрю, Глеб Максимилианович, рабочих. Вы нам их не испортьте. Неправильно разговариваете с ними. Им строгость и внушительность слова нужны. Да и по зубам можно дать, — сказал раздумчиво гость и тут впервые, сосредоточив взор на хозяине, скривился с презрением: шибздик, где ему как следует развернуться — и ррраз! Аж слюна потекла, так рука зачесалась, хотел сплюнуть на пол, но решил, что неправильно могут понять. Распрощался без теплоты: — До свидания.
— До свидания, до свидания. Доброй ночи, сеньор мой, до-о-оброй ночи, до-оброй ночи! — взявшись за руки, кружась по комнате, пропели вместе Глеб и Зина, глядя в глаза друг другу, и услышали, как кто-то отлепился, сорвался с окна, пошел тихо, аккуратно ступая, прочь, запоминая, воссоздавая в памяти увиденное и услышанное…
Слежка была заметна уже давно — сначала «нормальная», обязательная, как за многими, затем стало ощущаться и неприятное предпочтение. Однажды прямо вызвали в жандармское управление. Посоветовавшись с Зиной, решил: не нужно ходить, лучше сказаться больным, ибо вызов может быть еще (слабая надежда!) ошибкой, а попав туда, заполнив бланки, протоколы, уже прочно попадешь в орбиту наблюдения.
Особенно бесстыдной, неприкрытой стала слежка, когда готовились к проведению «Саши» — конференции комитетов и организаций партии в Белостоке. О «Саше» полиция явно знала, но не все. Приходилось переконспирироваться, назначать ложные дни, города, и это привело к тому, что хотя Белостокская конференция и состоялась, на нее многие попасть не смогли, в том числе и посланный от Русской организации «Искры» Ленгник.
