— Недалеко от правды ушел. Наемники народ ненадежный. Кто больше заплатит, к тому и уйдут. Но при чем здесь клавикорды?
— Тушинские ландскнехты отдали по сходной цене. Вернее, за бесценок. Хотят бежать налегке. Они меня держат за чудака. Кому сейчас нужны клавикорды? Все, чего они просят, это в нужный момент послать лошадей и подводы для бегства.
— Но ведь это измена, пан Мориц! — воскликнул Сапега.
— Ах, пан Сапега,— Мориц снова взялся за ногти.— Не мы затевали эту измену. Разве не знаете, что тушинский лагерь трещит по швам? Да и кому изменять? Я, например, не вполне понимаю, за кого мы воюем.
— Вы умный человек, пан Мориц,— сказал Сапега.— Вы воевали долго. В Литве, Ливонии, Венгрии и даже Голландии. Разве вы там задавали вопрос, за кого? Вы просто воевали и получали за это золото.
— Да, но здесь я его не получаю,— возразил пан Мориц.— Черт меня дернул, пан Сапега, идти с вами в поход.
— Ну-ну,— посуровел Сапега,— не трогайте чертей, пан Мориц. Не сильно-то я вас зазывал. Вы сами пошли.
— Просто не сиделось на месте,— сказал пан Мориц.— Если б я знал, что король Сигизмунд собирает армию, я бы примкнул к нему. Поверьте, пан Сапега, нам всем это придется сделать. Король не потерпит, чтоб мы служили какому-то голодранцу. Он сам хочет занять московский престол.
— Не стращайте меня королем,— вспылил Сапега.— Король мне не указ.
— Ну а ваш дядюшка? Он ведь тоже замыслил идти на Смоленск. Сейчас все кинутся на Московию, будут ее на части рвать. Погодите, и швед двинется. А татары уже идут. Они ведь как саранча. После них колоска не отыщешь в поле. Нам здесь совершенно нечего делать, пан Сапега. Давайте отберем верных копейщиков и уйдем в Ливонию. Я знаю там прекрасную местность с замками на воде. Мы войдем в соглашение с шведским королем, отобьем эти земли и заживем припеваючи.
— И вы опять потащите в свои покои колонны, клавикорды, ковры и картины,— сказал Сапега.
— Но ведь картины это прекрасно! — воскликнул пан Мориц.
— Так зачем вы воюете? — спросил Сапега.— Собирали б себе картины.
— Сейчас все воюют,— спокойно ответил пан Мориц.— Сейчас ничего нельзя собрать. Вы думаете, у меня не возникало желанья удержать при себе то, что попадалось под руку? Просто это невозможно. В Дельфте один замечательный живописец написал мой портрет. Я завернул его в плащ и пошел домой. Так его прострелили, чудом не попав в меня. На моем лбу, только не на собственном, а том, который изобразил живописец, красовалась дырка величиной с куриное яйцо. Будто в меня стреляли из кулеврины! Нет, пан Сапега, сейчас не время для собирания картин. Тем более здесь. Картин тут не пишут. Правда, у русских хорошие иконы. Вы замечали?
— Я католик,— ответил Сапега.
— Я тоже. А посему их иконы нам ни к чему. Я понял только одно, пан Сапега, делать нам тут нечего.
— Мы завоюем страну, наведем порядок. Построим здесь замки, хорошие города.
Пан Мориц рассмеялся. Сапега усмехнулся тоже.
— Впрочем, я пошутил, пан Мориц. Строителей из нас не получится. А кроме того, завоевать Московию невозможно, она слишком велика. Но я не вижу сейчас возможности уходить. Кругом полная неразбериха. Я давно бы взял монастырь, но не вижу надобности класть лучших людей. Возьмем, а что дальше? Долго монастыря не удержать, подойдет Скопин со шведами. Я не верю в победу Дмитрия, как не верю в успех Шуйского или нашего короля. Сейчас никто не удержит победу в руках. Все переменчиво. Даже добычу, которую могли бы взять в монастыре, не довезти до границы. Обязательно кто-то отнимет. По совести сказать, пан Мориц, вы правы, не стоило идти на Москву. Я не знаю теперь, что делать.
— Играть на клавикордах,— сказал пан Мориц.
— Но я не умею,— сказал Сапега.
— К сожалению, и я,— вздохнул пан Мориц.
*
Он все еще чистил ногти, когда привели Ксению. Пан Мориц рассеянно поправил белый голландский воротник, одернул черный бархатный камзол. Поглядел на себя в зеркало. Лицо усталое, бледное. Один глаз воспалился. Подумал: «Надо промыть шалфеем». Спросил:
— Ты понимаешь по-польски?
Она согласно наклонила голову.
— Говоришь ли?
Она едва пожала плечами. За полгода, прожитые в Кремле бок о бок с поляками, научилась она говорить и по-польски, а в Горицах тайком от монахинь доучивала и латынь, в мыслях своих иногда разговаривая по-латински то с братцем, то с Михаилом, ища в этом утайку и только их единившую связь.
— Ты монахиня? — спросил пан Мориц.
— Инокиня,— ответила она.
— Чего ж ходишь под стенами, не на тебя ставлены капканы. Ночные вылазки измучили наших солдат, потому и ставим. Скажешь своим, чтоб перестали ходить. Держать я тебя не буду, отпущу. Только, конечно, не сразу.
Она молчала.
— Монашеский сан мы чтим,— сказал пан Мориц.— Только монашенки в кельях сидят, читают священное писание. Ты ведь уже не монашенка, в поле пошла, на ратное дело. Небось оружие с собой несла. Знавал я одну монахиню в ливонских землях. Я к ней за благословеньем пошел, а она нож мне в грудь. Ты все понимаешь, что я говорю?
Она кивнула.
