— Так что не осуди, коль не по-божески с тобой поступим. И об этом своим расскажешь. Чтоб больше монахинь за стены не слали. Где это видано, чтоб женщина да черница еще воевала? Придется тебе расплачиваться. Эй, Яцек!
Вошел поляк.
— Монахиню отдашь копейщикам на ночь. Утром отпусти. Понял?
— Я понял,— ответил Яцек.
Она внезапно подняла руку.
— Что тебе? — спросил недовольно пан Мориц.
— Audiatori et altera pars (Выслушай и другую сторону -лат.).,— тихо произнесла она и, едва ступая на больную ногу, подошла к клавикордам.
Не ожидавший услышать латинскую речь, пан Мориц застыл от изумления. Ксения провела ладонью по темно-красному дереву клавикордов, но восковым клавишам.
— Как ты здесь оказался, музикиои? — спросила она.— Иль надоело тебе томиться в подклете, крыльями махнул и полетел на свободу? Иль ты прознал, что с милым своим я повстречалась, и хочешь опять нам играть? Ты не забыл, как его руки касались тебя? Вон уж позолота с тебя сошла, финифть отвалилась, а про голос и вовсе не знаю. Вдруг он пропал, вдруг струны твои перебиты? То было б нехорошо, я бы тогда загрустила. На тебя лишь надежда, только ты дозовешься милого, только ты расскажешь, что я в неволе, что хотят поломать мои крылья, душу мою истоптать...
Пан Мориц сделал знак жолнеру, и тот, пятясь, вышел. Ксения все гладила музикион, словно это было непокорное, готовое взметнуться животное.
— Ну так давай же петь, да вместе. Про наши невзгоды вспомним, мытарства. Я знаю, ты станешь играть, одну меня не оставишь. Мой милый тебя лечил, а я лечила его, так полечи же меня...
Она опустила руки на клавиши. Хриплые, беспомощные звуки издал покалеченный музикион. Но сквозь этот невнятный хрип она услыхала музыку. Холодные пальцы растеплились, размягчели, они перебирали и перебирали клавиши, сплетая из немощных звуков неведомую мелодию. Слетевшиеся вмиг воспоминания озарили ее душу печальным горячим светом...
Пан Мориц подошел и заглянул ей в лицо.
— Да ты прекрасна,— сказал он.— Я тебя и не разглядел. Кто ж ты, как тебя зовут?..
*
Не успел Михаил встать на ноги, как его с Нечаем позвал князь Долгоруков. Князь был сердит, самозванцево войско в покое не оставляло и на днях сожгло без остатка Пивной двор.
— Я-то тебя, Нечай, знаю,— сказал Долгоруков.— А кабы не знал, сейчас бы на цепь посадил. Вишь, что с Москвы мне пишут? Ты да Туренев твой, мол, царские грамоты Самозванцу свезли. А и в самом деле, дело под вами государственное. Где грамоты?
Нечай вздохнул:
— Я тебе, князь, сказывал. Что воду в ступе толочь? В полон нас взяли. То еще чудо, что уцелели.
— Уцелели! — воскликнул Долгоруков.— А грамоты где? Кому вы нужны без грамот? Да может, вы изменники! У меня измена кругом. Вон от царя пишут, к пытке вас взять!
— Так бери! — рассердился Нечай.
— Тебя-то я знаю,— сказал Долгоруков.— А Туренев кто? Все по другим землям ходит, мало ли что у него на уме.
— Я знаю,— сказал Нечай.— Я за Туренева поручусь.
— Нет таких, за кого можно нынче поручиться,— сказал Долгоруков.— Сегодня ты за него поручишься, а завтра он тебя предаст. Аль не знаешь, время какое?
— Я-то знаю,— сказал Нечай.
— То-то. — Князь Долгоруков вздохнул.— Кабы ты, Нечай, однажды меня не спас, ей-богу, к пытке бы взял.
— Ты никому не веришь,— сказал Нечай.
— Не верю,— подтвердил князь.— А ты веришь? Сам-то сколь раз метался туда-сюда? То к Дмитрию, то от Дмитрия. То к Шуйскому, то...
— Не в Шуйском нынче дело,— угрюмо проговорил Нечай.— Землю русскую от пришельцев спасать надо.
— Я-то спасаю! — закричал Долгоруков.— Я цельный год в осаде сижу! А ты невесть где шляешься, невесть с кем знаешься!
— Ты, князь, меня не цепляй,— вспылил Нечай.— Сказали, брать к пытке, бери. Ни мне, ни Туреневу не привыкать. Разные уж таскали. Только ничего другого на пытке тебе не скажу, да и Туренев тоже.
— Ладно,— устало проговорил Долгоруков.— Наказа царского ослушаться я не могу, но и грех на душу брать не буду, потому как верю тебе, Колыванов. Идите-ка вы, молодцы, откуда пришли. Ночью открою потайные ворота, и бог с вами. А на Москву напишу, Туренев, мол, с Колывановым сбежали.
— Как! — изумился Нечай.— Куда сбежали?
— Я-то знаю куда? Ну, может, на Москву за правдой. Только и того не советую. Оторвут вам головы, и все дела. В наше время суд скорый.
— Гонишь? — сказал Нечай.— А кто будет со шляхтой биться?
— Ну, посуди сам,— сказал Долгоруков.— Возьму я тебя к пытке, помучаю. Так все равно ж не пущу на волю. Будешь в темнице гнить. Я за тебя, голова, на смертное дело иду. Меня самого, как узнают, колом пригвоздят. Бегите, ребяты. Князь Долгоруков дарит вам волю.
Нечай растерянно посмотрел на Туренева.
— Ты погляди, Миша. Что же это творится? Я за землю родную хочу пострадать, а меня в измене винят.
— Князь прав,— сказал Михаил.— Раз такое дело, надобно уходить. Я не раз уже так попадал, что всем неугоден. Перемешалось все нынче, Нечай. Нечего сейчас на власть уповать, короткая стала власть. Самим надо мыслить.
