— Нет, нет! — горячо возразил Нечай.— Заруцкий Болотникова не стоит. Насмотрелся я в Тушине. Ходит в обнимку со шляхтой. Да разве мог я быть на их стороне? Шуйского я не люблю, но все ж русский, за русских стоит людей. Потому и подался я к нему на Москву...
Шуйский принял нового «перелета», а спустя некое время послал встречать Туренева. Так они и встретились. Но не повезло. У Вельтова летучий отряд Лисовского напал ночью на охрану и перебил стрельцов. Михаила за день до того свалила болезнь, лежал он в беспамятстве. Колыванов остался с ним, Терешке же приказал спасаться. Тот упорствовал, но Нечай закричал:
— Скачи, дурень, да смотри за нами, куда повезут. Отобьешь!
Так и оказались в лагере под Троице-Сергиевом. Сам Сапега читал новгородские грамоты и велел подлечить Михаила, чтоб мог говорить. Знал Колыванов про те разговоры. Будут пытать, а потом повесят или изрубят в куски.
Нежданная встреча с Ксенией спасла им жизнь.
*
— Вот мы и повстречались, сокол мой ясный,— шептала она, отирая его мокрый горячий лоб.
Глаза его были закрыты. Он тяжело дышал, вздрагивал, вскидывая руки, пытался встать. Она унимала его мягким объятием.
— Помнишь, как мы первый раз свиделись? Я в поле ходила цветы собирать. То был месяц май. Цветочков набрала голубых, ты любишь голубые цветочки? Я шла по дороге, а ты проскакал мимо, лишь пыль столбом. Ты оглянулся и улыбнулся мне, платком махнул рудо-желтым. Дрогнуло у меня сердечко, и я полюбила тебя. Я-то царевной была, все в пояс мне кланялись, а ты лишь махнул платком. Меня замуж хотели отдать за другого, да бог не велел, он любовь мне, как чашу святую, поднес. Уж как я плакала по тебе и томилась! Ты-то знаешь про то? Сокол мой ясный, свет мой лазоревый. Теперь ведь я не царевна, черница простая, а тебя все больше люблю. Батюшку моего с матушкой да братцем убили. Ты с братцем дружил, ты спасать его приходил, а я рядом совсем была, горевала. Бог нас сводит, пути наши крестит, когда же одну дорогу положит? Ты не умрешь, я знаю. Когда я с тобой, во всем тебе будет удача. И я тебе буду по гроб верна. Как откроешь глаза, увидишь меня и сразу полюбишь. Не можешь ты меня не любить. Я знаю, никого у тебя нет, кроме меня. И ты меня ждешь, я снюсь тебе по ночам. Монашек нельзя любить, да ведь я тебе не монашка. Любимая я твоя...
*
Апрель месяц прозрачной прилетел стрекозой. Сел на мокрую, дремную еще землю, на свирельке своей заиграл. Апрель-цветень любит первые цветочки. И какие ж они? Голубые. Из-под земли тянутся, хлопают глазками, зевают. Иные говорят: «Кто нас сорвет, кто нас сорвет?» Иные лепечут: «Мы-то к царевне Ксении в ручки хотим, любит она голубые. Руки у нее теплые да ласковые». «Эх, царевна! — сказал старый грач.— Видал я ее, вся высохла, почернела. Грачихой ее возьму, она за меня пойдет. Гнездо с ней совьем, летать в поднебесье будем».— «С тобой-то летать? — пискнула перепелка.— Да ты еле-еле по небу ходишь. То ли дело со мной, мы песни с царевной петь станем. Она перепелок любит, сама перепелкою стать желает». А цветики голубые бормочут: «Ах, жаль, что мы не летаем, ах, жаль, что мы не поем. А то бы к нам пошла Ксенюшка, стала голубым цветочком». Апрель месяц кончил играть на свирельке да и сказал: «Куда вам, малым птахам да цветикам. Я сам за Ксенюшку сватался, да не пошла. Аль вы не знаете, что монахини замуж не ходят? Аль вы не знаете, что Ксенюшку свадьба на небе ждет?»
*
— Ты мил всем, все о тебе добром поминают. Братец к тебе привязался и принц датский, оба уж далеко ушли. Нечай, вишь, одного тебя не бросил, сам в полон попал.
А уж Настасьица как тебя полюбила! Не узнаешь ее, боярышней стала красной. Как услышала, что тебя привезли, обомлела. Все ходит смотреть, ждет, когда встанешь. Ты в келейке моей лежишь, на то позволения у отца Иоасафа просила, говорила ему, что знакомец, мол, жениха мне искал в датских землях. Иоасаф добрый старец, печется о нас, раздор унимает. Много нынче раздору. Оно и понятно, устали люди. Померло много, много побитых есть. Цинга-то еще не ушла. Иной день по три-четыре десятка народу мрет, хоронить негде. На дворе смрад, запустение, а скоро ляхи на приступ пойдут. Как стают снега, задудят в трубы. Да к тому времени и ты поправишься, сам будешь с ляхами биться. Воин ты добрый, Нечай сам хвалил. А я тебя донимать не стану. И так от страха дрожу. Как на меня посмотришь, как примешь? Я старая стала, худая. Такую ль тебе любаву? Настасьица вон как красна. Да ты все одно со мной будешь, я знаю. Иначе зачем господь бог шлет эти встречи...
*
В середине весны в крепость пробилась московская помощь. Всего сотня казаков, а и то облегчение. Все меньше и меньше оставалось защитников. За зиму от ран и болезней померло не меньше двух тысяч. Теперь едва доставало людей, чтобы занять боевые места на стенах.
С казаками прибежал в монастырь Терешка.
— Батюшка ватаман! — закричал он уже крепким молодеческим голосом, кидаясь к Нечаю на шею.— Я думал, ты сгинул, батюшка ватаман!
— Чего орешь? — пряча глаза, пробурчал Нечай.— Аль не видишь, кто рядом стоит?
