А рядом стояла закрасневшаяся Настасьица. Терешка прокашлялся, поклонился:
— Доброго тебе здравия, любезная Настасья Ивановна.
— И уж Ивановна! — отвечала она.— Почем знаешь, что я Ивановна? Да разве княжна я, чтоб кликать меня Ивановной?
Терешка еще раз прокашлялся. Нечай ему подмигнул.
— Иная дева еще не княжна,— степенно сказал Терешка,— а уж и царской чести достойна.
— Ладно сказал,— похвалил Нечай,— Теперь говори, где бегал?
— Да все за вами хвостом, а потом потерялся. Зато на Москве побывал, женку с деткой твоих видал. Посланье от них принес.
— А, ну давай, давай! — Лицо Нечая засветилось радостью.
— Богатыренок растет у тебя, батюшка ватаман. Олена Тимофеевна в тоске да кручине, все спрашивает, когда возвернешься.
— Вот ляхов погоним, тогда и вернемся, — ответил Нечай.
*
Месяцем маем ходили Сапега с Лисовским на приступ. Опять лестницы тащили, щиты и тарасы. День и целую ночь лезли на стены. Лили на них вар и смолу, камни бросали, ядовитую пыль сыпали. Отбил монастырь приступ. А тут еще тревожные известия стали достигать шляхту. Воевода Скопин-Шуйский пошел от Новгорода к Москве. Под Тверью разбил полки тушинцев. В Торжке к нему примкнула смоленская рать, а за ней костромичи и ярославцы. У Скопина было теперь не меньше пятнадцати тысяч. И тушинцы, и Сапега с Лисовским ждали его прихода с опаской. Пытались обмануть троицких воинов, послали им грамоту, где говорилось, что Москва сдалась тушинскому Дмитрию, а Скопин-Шуйский разбит. Но им ответили: «Добро и складно лжете, но никто не имеет вам веры, если пришли на нас, то бейтесь, а мы на брань с вами готовы. Если бы сказали нам, что князь Михайло под Тверью берега поровнял телами вашими и птицы и звери насыщаются мертвостью вашей, тогда бы мы поверили».
*
Ксения повадилась ходить со стрельцами за стены. Стрельцов этих тотчас окрестили «царевниной ватагой». Ватага добывала пищу. На месте сожженной Служней слободы за Рыбными садами нашли погреба, где таилось немало капусты, моркови и репы. Стрельцы теперь не отговаривали Ксению, а звали с собой. Ни одного человека не потеряла еще ватага, и то они приписывали доброй опеке Ксении.
— Царевнушка у нас как иконка, — говорили стрельцы.
Михаил был еще слаб. Целый месяц метался в жару, почти не приходя в память. А когда открывал глаза, все перед ним струилось маревом, шаталось и растекалось в стороны. Но Ксения уже знала, что Михаил выживет. Самые трудные дни были позади. Она исхудала за это время. Не только за Михаилом приходилось смотреть, а и за многими другими. Все ждали ее, все звали, все находили облегченье в ее заботе. Ночами она спала очень мало и порой едва держалась на ногах. Но глаза горели так сильно и ясно, такой исходил от нее свет, что при одном виде ее теплело у людей на сердце.
«Царевнина ватага» души в ней не чаяла. Нехорошко с пятью храбрецами ходил даже к Сапеге за подарком. Взъерошенные, поцарапанные, притащили Ксении серебряный ароматник, коробку с зеркальцем, белилами да румянами. Она смеялась:
— Да я ж не красилась никогда. Даже в царевнах румян не терпела.
— А теперь помажься,— настаивал Нехорошко.— Нынче ты не царевна. Смотри, как бледна.
— Архимандрит мне задаст!
— Пусть его! — говорили стрельцы.— Какой его век!
К троицыну дню решили добыть угощение для воинов.
Один смотрелец клялся, что в Сапегиных закромах есть мешок с конфектами.
— Да врешь! — удивлялись стрельцы.— Откуда такое яство?
А все же решили попробовать.
— Последний раз,— сказал Нехорошко.— Ночи больно светлы. Теперь до осени ждать придется. А конфектов я не едал. Среди нас поди одна царевнушка конфектами угощалась. Вкусные эти конфекты, Ксенюшка?
— Вкусные,— смеялась она.
*
Сначала его перестало качать и все, что распадалось перед глазами на куски, медленно слепилось, образовало над ним округлый свод, повесило икону в красном углу, засветило под ней лампаду и приблизило к нему улыбающееся лицо.
Тела он вовсе не чувствовал. Оно было легким, без веса, а рука, которую он приподнял, почудилась не своей.
— Где я? — спросил он едва слышно.
Лицо совсем прояснилось и оказалось милым, девичьим.
— Ай не узнаешь? — спросила она, смеясь и оправляя на нем рубаху.— Да я ж Настасья, подружница твоя. Аль не помнишь, как мы город строили?
— Ты? — удивился он тихо.— Какая же стала... Что со мной, как я здесь оказался?
— Ты был мертвый,— сказала она.— А потом ожил. Второй уж раз на моих глазах помираешь, а все живой. Видишь, какой везучий? Вон у тебя вмятина под глазом, это немец в тебя стрелял. Кто с такой дыркой живет? Ты один. А нынче четыре седмицы пластом лежал. Горячка была у тебя, еле выходили.
— А Нечай? Я помню, с Нечаем ехал.
— Тут твой Нечай. Вы с ним в полон к Сапеге попали.
— Грамоты! — Михаил приподнялся.— Где грамоты от короля?
— Говорю тебе, вас от ляхов вызволили. Какие там грамоты! Месяца полтора уж прошло.
Михаил без сил опустился на лавку.
— Да ты не печалься,— сказала Настасьица.— Без тебя договорились. Скопин со свеями уже погромил тушинцев.
— Откуда ты только все знаешь? — печально сказал Михаил.
