Может быть, во всем виновато солнце. А может, то, как тот мужчина рассматривал ямс. Или то, как та женщина изучала помидоры. Или женщины, смеявшиеся надо мной. Или старик, на меня глазевший. Как будто им всем было нечем больше заняться. Или все-таки солнце, стоявшее высоко в небе, яркое, жгучее. Что бы это ни было, оно навело меня на воспоминания о последнем уроке с Аро. Урок совершенно вывел меня из себя. Я должна была научиться видеть то, что далеко. Шел сезон дождей, и набрать дождевой воды было нетрудно. Я принесла воду в хижину Аро и сосредоточилась на ней, изо всех сил думая о том, что хочу увидеть. Я думала о новостях, которые много лет назад принесла сказительница.
Я ждала, что увижу океке в рабстве у нуру. Увижу, как нуру занимаются своими делами, будто это нормально. Должно быть, я настроилась на худшее место на Западе. Вода показала мне вспоротую сочащуюся плоть, окровавленные возбужденные пенисы, сухожилия, кишки, огонь, вздымающиеся груди, истошно кричащих людей – кругом зло. Моя рука сама собой отшвырнула глиняную чашу. Та ударилась о стену, развалившись пополам.
– Это до сих пор происходит! – закричала я на Аро, который снаружи занимался козами.
– А ты думала, все прекратилось?
Да, думала. Хотя и недолго. Даже мне приходится обманывать себя, чтобы жить дальше.
– Оно уходит и приходит.
– Но почему?? Что же?..
– Ни одно животное, ни одно существо не бывает счастливо в рабстве, – сказал Аро. – Нуру и океке пытаются жить вместе, потом начинается бунт, потом пытаются жить вместе, потом бунт. Океке становится все меньше. Но ты же помнишь пророчество, о котором говорила сказительница.
Я кивнула. Слова сказительницы были со мной все эти годы. На Западе, сказала она, провидец-нуру предсказал, что придет колдун-нуру и изменит то, что написано.
– Оно сбудется, – сказал Аро.
Я шла через базар, терла лоб, солнце лупило, словно мне назло, и тут раздался женский смех. Я обернулась. Смеялись несколько молодых женщин. Моего возраста. Около двадцати. Из моей старой школы. Я их знала.
– Ты посмотри на нее, – услышала я. – Кто ж на такой страшной женится.
Внутри у меня что-то надломилось. Последняя соломинка. Хватит. Хватит с меня Джвахира, где люди надутые и самодовольные, как эта их золотая женщина.
– Что-то не так? – спросила я громко.
Они воззрились на меня так, будто это я их беспокою.
– Потише, – сказала одна. – Как тебя воспитывали?
– Вообще-то никак, забыла, что ли? – отозвалась другая.
Несколько человек бросили торговлю и слушали. Один старик свирепо на меня уставился.
– Да что с вами, люди? – сказала я, обращаясь ко всем вокруг. – Все это неважно! Вы что, не видите? – я остановилась, чтобы перевести дыхание, надеясь, что соберется больше слушателей. – Да, я говорю, подходите слушать. Я отвечу на все вопросы о себе, которые у вас накопились!
Я рассмеялась. Толпа была уже больше скромного сборища, пришедшего послушать ту сказительницу.
– Всего в ста милях от вас океке гибнут тысячами! – кричала я, чувствуя, как приливает кровь. – Но мы все тут, в покое и уюте. Джвахир поворачивается ко всему этому жирным задом. Может, вы даже надеетесь, что наш народ наконец вымрет, тогда вы больше об этом не услышите. Где же ваши чувства?
Теперь я уже плакала, и все равно была одна. Всегда получалось так. Поэтому я и решила произнести слова, которым меня научил Аро. Он запретил мне ими пользоваться. Сказал, что я еще не скоро до них дорасту. «Я насильно открою вам ваши проклятые глаза», – думала я, а слова скатывались с моих губ, легкие и гладкие, как мед.
Тебе я этих слов не скажу. Просто знай, что я их произнесла. Затем я раздула ноздри и притянула к себе тревогу, гнев, чувство вины и страх, клубившиеся вокруг. Я неосознанно сделала это на похоронах Папы и осознанно – с козой. Я перешла границу. Вдруг мне стало страшно. Что они увидят? Ну, теперь уже ничего не поделать. Я погрузилась в то, что сделало меня мной, и погрузила их в то, что пережила моя мать.
Зря я это сделала.
Мы все были там – только наблюдающие глаза. Нас было человек сорок, и все мы были и моей мамой, и мужчиной, который участвовал в моем зачатии. Который следил за мной с моих одиннадцати лет. Мы смотрели, как он слез со скутера и огляделся. Увидел маму. Его лицо было закрыто. Глаза у него были тигриные. Как у меня.
Мы смотрели, как он насиловал и истязал мою мать. Она обмякла под ним. Она ушла в дебри и там ждала, наблюдая. Она всегда наблюдала. В ней жил Алуши. Мы ощутили, как в какой-то момент ее воля сломилась. Почувствовали, как насильник заколебался от отвращения к себе. Затем ярость, идущая от его народа, вновь взяла верх, наполнив тело неестественной силой.
Внутри меня это тоже было. Словно демон, спящий во мне с самого зачатия. Дар отца, его извращенных генов. Талант и вкус к поразительной жестокости. Вот он, сидит во мне, неизменный, твердый, неподвижный. О, я должна найти и убить этого человека.
