На следующий день меня мучительно тошнило. При виде еды, даже простого карри из козлятины, желудок выворачивало наизнанку. А когда мне удавалось положить еду в рот, у нее был металлический вкус, а от зубов отскакивали искры, ужасно неприятно. Я могла только пить воду и есть кусочки хлеба. Спустя два дня я все еще была больна.
Личина что-то ввела в мой организм. Эти иглы были отравлены ядом. Или это было лекарство? Может быть, и то, и то. Или ни то, ни другое. И яд, и лекарство должны иметь отношение ко мне лично. А не ко мне как части большого замысла.
Меня постоянно тошнило, я не могла есть, у меня началась несовместимость со всеми, кроме Мвиты (позже выяснилось, что несовместимости с С-сэйку и Тинг у меня нет), а еще у меня то и дело ужасно обострялись чувства. Я начинала слышать, как дышит муха, видеть, как на землю падает песчинка, подобно валуну. Внезапно появлялась ястребиная сила, зрение или способность чуять носом, что все смертны. Смертность пахла илом и сыростью, и от меня ею просто разило.
Я знала, что означает эта вызванная голодом ясность. То же самое, но менее ярко выраженное, несколько месяцев назад привело нас с Мвитой к моему отцу.
Но на этот раз я собиралась держать все под контролем. У меня не было выбора: если я не смогу, то, наверное, я и впрямь опасна. В довершение неприятностей дебри все так же пытались пролезть в мою реальность.
– Я живая, – бормотала я, бродя по окраинам С-солу. – Ну и отстаньте от меня.
Но дебри, конечно, не отставали. Я огляделась. Сердце стучало как бешеное. Мне стало смешно. Сердце колотится, одна нога в мире духов, другая – в материальном. Абсурд. Я состояла частично из синей энергии, частично из плоти и крови. Наполовину живая, наполовину – непонятно какая. Это случилось уже в пятый раз, и, как и раньше, я обернулась и посмотрела в гневный глаз отца. Я плюнула в него, не обращая внимания на дрожь предчувствия, которая меня охватывала всякий раз, как я его видела. Он всегда был там – смотрел, ждал… но чего?
Я оказалась возле шатра одной семьи. Мать, отец, два мальчика и три девочки. А может быть, у кого-то из детей были другие родители. Может, «родители» были любовниками или друзьями. С ва никогда не поймешь. Но это была семья, и я позавидовала тому, что увидела, и снова затосковала по маме.
Они ужинали. Пахло супом из бамии, словно они стояли прямо перед моим носом. Я заметила блеск в глазах у мужчины, когда он смотрел на женщину, и поняла, что он ее хочет, но не любит. Я почти чувствовала шершавость дредов на головах у детей. Если бы кто-нибудь из них посмотрел в мою сторону, что бы они увидели? Возможно, меня, но сделанную из воды. Возможно, ничего. Я прислонилась к синей энергии дерева дебрей, чтобы закрыться от свирепого взгляда отца. Дерево было мягким и прохладным. Я сползла вниз по стволу, дожидаясь полного возвращения в материальный мир. Не успела я закрыть глаза, как что-то меня схватило. Все тело онемело. Две ветки дерева дебрей туго обвили мою левую руку и шею. Я вцепилась в ту, что была на шее, и дернула. Я хрипела. Хватка стала туже. Ветка была сильная.
Но я была сильнее. Намного. Сквозь меня потоком полился гнев, и полыхнула моя синяя энергия. Я отодрала ветку от шеи и оторвала ее. Дерево испустило пронзительный вопль, но это меня не остановило. Я оторвала вторую ветку – от руки – и перехватила и оторвала еще одну, пытавшуюся подобраться к ноге. Затем встала, готовая рычать: кулаки стиснуты, ноги присогнуты, глаза распахнуты. Я намеревалась разорвать на клочки все дерево… и в этот момент дебри отступили. Как только моя сущность и тело полностью вернулись в материальный мир, все силы меня покинули. Я с размаху села на землю, тяжело дыша и стараясь не трогать ободранную шею.
Одна из девочек, ужинавших с той семьей, обернулась. Увидела меня и помахала. Я слабо махнула ей в ответ, пытаясь улыбнуться. Медленно встала, притворяясь, что ничего не было.
– Хочешь поесть с нами? – спросила она невинным детским голоском.
Теперь все остальные тоже на меня смотрели и знаками приглашали присоединиться. Я улыбнулась и покачала головой.
– Спасибо, но я не голодна, – сказала я и пошла прочь со всей быстротой, на которую было способно мое избитое тело.
Эти люди казались такими нормальными, чистыми, неиспорченными. Мне нельзя было садиться с ними за стол. Когда я вернулась к нашим, Фанази сидел на пороге своей палатки с мрачным видом. Я была не в настроении и не стала спрашивать, что случилось. Это и так было понятно. Дити и Луйю где-то пропадали. Мвита тоже, и я, укладываясь в своей палатке, радовалась, что его нет. Я не хотела, чтобы он знал, что я настолько… больна. Я хотела, чтобы никто этого не знал. Ва и так относились ко мне, словно я чем-то одержима. Отчасти это так и было. Я не могла пройти мимо них, не вызвав снопа искр и вспышки острой боли. Я и так была изгоем – не хватало еще объявить всем, что я нездорова.
