– Кстати, мне тут рассказывали, что фронтовики омлет из концентрата называли «Улыбка Рузвельта». Смешно! А если серьезно… Понимаешь, Анастас, война показала, что у нас не было столько внутренних врагов, как нам докладывали и как мы считали, – вздохнул Сталин. – И это очень горько. Многие пострадали напрасно…
Он вновь отвернулся к окну, помолчал и через минуту, уже совсем другим голосом, продолжил:
– Но помнишь, как у нас на Кавказе говорят – пока человек не умрет, его дела не видны. И о нас с тобой так же судить будут. Теперь вот «тройки» отменили. Смертную казнь отменили. И правильно! Но успокаиваться нельзя. Бдительность терять нельзя. Англичанин Кромвель стократ прав: «На бога надейся, а порох держи сухим!» Враги у того, кто движется вперед, будут всегда. И внутри, и снаружи. И чем вернее наше направление, тем они изощреннее и ожесточеннее. Их надо обличать, вскрывать и подвергать «судам чести». Прилюдно, открыто!
Кромвель был одним из кумиров Сталина. Он часто приводил в пример его поступки, приводил цитаты. Особенно любил его определение «жестокая необходимость». Именно им оправдывал некоторые свои решения.
После короткой паузы Сталин вдруг, как бы между прочим, спросил:
– Кстати, давно хотел у тебя узнать, Анастас, а где сейчас два твоих сына, которых арестовывали во время войны?
Поскребышев помнил, как Микоян просил за своих детей, попавших в крайне неприятную историю гибели двух молодых людей – сына наркома Шахурина и дочери советского посла в Америке Уманского. В результате братьев продержали год на Лубянке, а потом на время отправили из Москвы.
Почти в то же время валялся в ногах Хозяина Никита Хрущев, вымаливая прощение сыну. Да только ли они? Александру Николаевичу вдруг представилось, как все эти люди глубоко в душе должны ненавидеть его, Поскребышева, непременного свидетеля их вины, их унижений. Будь их воля… Но вот воли-то у них пока и нет. Пока…
Микоян явно был застигнут врасплох таким поворотом разговора:
– Учатся в институтах. И Вано, и Серго…
– А вот, если подумать, разве они имеют право после этого учиться в советских вузах? – мягко, не ожидая ответа, а будто бы размышляя сам с собой, закончил Сталин.
Поскребышева всегда поражала эта виртуозная манера Хозяина намеренно провоцировать собеседников, порождать в них резкие негативные чувства, которые, бурно вздымаясь в душе, тут же, как волны в гранитный парапет, упираются в холодную стену собственного рассудка, может, даже инстинкта самосохранения, а затем безвольно и подавленно откатываются назад. Фельдшеру Поскребышеву это напоминало своеобразную вакцинацию, точно рассчитанную превентивную меру, которую использует человек, чтобы наверняка обезопасить себя от влияния стихии, от случайности в будущем.
Хозяин и тут легко и непринужденно изменил ситуацию, легонько дотронувшись до руки Микояна:
– Ну, не обижайся, Анастас. Ты же знаешь, что из всех славных сынов Армении ты для меня самый дорогой… Ну, если, конечно, не считать силача Амбарцумяна. Как он на нынешнем Первомае к нашей трибуне штангу эту с шарами принес! Эдак вот на вытянутых руках. Поставил, хлопнул по шарам, а оттуда аж две команды пятилетних мальчуганов выскочили и давай в футбол гонять!
Сталин громко и заразительно засмеялся и остановился только тогда, когда его поддержали и Микоян, и Поскребышев.
Ранним утром секретарь ЦК Алексей Александрович Кузнецов, как всегда энергичным, решительным шагом миновав пустую приемную, вошел в свой кабинет.
Дел было много, об этом свидетельствовали и пухлая папка неотложных бумаг на столе слева, и график записавшихся на прием справа. Но Алексей Александрович, едва расположившись в кресле, вызвал секретаря и предупредил, чтобы не отвлекали, пока он работает с важными документами.
Затем оглядел кабинет, к которому, в отличие от Смольного, еще не успел толком привыкнуть. Как, впрочем, и к госдаче в Заречье. И к девятикомнатной квартире в двух шагах от Кремля на улице Грановского. По утрам еще порой грезилась прежняя, тоже далеко не маленькая, но уютная и обжитая, на Кронверкской, 29, в доме архитектора Бенуа. И соседи вспоминались – композитор Шостакович, поэт Прокофьев, бывшая жена Алексея Николаевича Толстого поэтесса Крандиевская, маршал Говоров… Ну, правда, Говоров теперь, как и он, – москвич.
Здесь, в столице, домик, прямо скажем, тоже был не простой, с причудливой архитектурой, даже с фонтаном во дворе. А соседями, кроме старых знакомцев по Ленинграду, заместителей председателя Совмина Николая Вознесенского и Алексея Косыгина, чья супруга была двоюродной сестрой кузнецовской жены, стали легендарные маршалы Тимошенко, Ворошилов, Буденный. Когда-то в юности вместе с ровесниками он просто бредил этими именами.
