Андрей Александрович действительно доверял своему выдвиженцу и проверенному товарищу, не раз имел возможность убедиться в верности своего выбора. Был благодарен, что цепкий и настойчивый второй секретарь полностью заменил его и в таких деликатных делах, как особые тройки и контроль над УНКВД. Поскольку по решению Политбюро ЦК ВКП(б) от 16 апреля 1937 года Жданов должен был работать в Москве не десять дней в месяц, как раньше, а один месяц из двух, то на участие в судебных заседаниях времени как бы не хватало. При этом ему нередко приходилось слегка присмирять революционный пыл Кузнецова, «подрессоривать» резкие решения по поводу тех или иных попавших под «чистку» прежних товарищей. Но это было все же лучше, чем самому регулярно бывать в сером здании на Литейном, из окон которого, как тогда поговаривали, Сибирь видна.
Хорошо помнил он и прозвучавшие клятвой кузнецовские слова, произнесенные еще в ноябре тридцать седьмого на собрании избирателей Волховского района: «Считаю большим счастьем работать под руководством товарища Жданова. Под его руководством я буду и впредь громить подлых фашистских агентов, троцкистско-бухаринских вредителей, шпионов, диверсантов, бороться за чистоту рядов нашей великой коммунистической партии».
Хотя, чего скрывать, бывало, и ревновал. Как во время блокады, когда второй секретарь с горящим взором выступал перед ополченцами на передовой, держа за руку четырехлетнего сына Валеру. Жену и дочерей эвакуировал в Челябинск, а сына оставил и везде брал с собой, укрепляя тем веру ленинградцев в то, что город не будет сдан. А ведь Меркулов уже, как и в Москве, получил задание подготовить важнейшие объекты и мосты города к подрыву. Но паники удалось избежать.
Андрея Александровича тоже едва ли можно было отнести к трусам. И оратор он был редкостный, и энергии и работоспособности хватало на троих, и в обаянии ему никак не откажешь. Бывал не раз и на передовой, и на главном наблюдательном пункте на чердаке Дома Советов, регулярно обстреливаемого фашистами. Однако здоровье, грудная жаба и диабет вынуждали все же отдавать предпочтение кабинету и бомбоубежищу в Смольном, где сосредоточился центр управления не только городом, но и фронтом. Однажды сердце прижало так, что его с инфарктом на пару месяцев пришлось секретно и срочно эвакуировать в московскую клинику.
Не раз вспоминались ему собственные гордые слова, сказанные за пять лет до войны на партийном съезде: «Если фашизм осмелится искать военного счастья на северо-западных границах Советского Союза, то мы, поставив на службу обороны всю технику, которой располагает промышленность Ленинграда, нанесем ему под руководством железного полководца армии Страны Советов тов. Ворошилова такой удар, чтобы враг уже никогда не захотел Ленинграда».
Всю технику-то на службу обороны поставили. Рабочие батальоны, а порой и моряков даже старыми винтовками, саблями и пиками вооружали. И Ворошилов был. Правда, не железный и не долго. Вместе с ним выговоры от Ставки получали.
Его сменил Жуков, командующий энергичный, толковый и очень жесткий, начавший с приказа объявить всему командному, политическому и рядовому составу, оборонявшему указанный рубеж, что за оставление без письменного приказа Военного совета фронта и армии указанного рубежа все командиры, политработники и бойцы подлежат немедленному расстрелу, к расстрелу приговаривались и сдавшиеся в плен, кроме того, семьи тех, кто сдался в плен, следовало разыскать и расстрелять. Едва удалось уговорить нового командующего чуть смягчить текст. Но вскоре Жукова вновь вернули под Москву, где Буденный никак не мог удержать наступление врага.
Тогда впервые Кузнецов столкнулся и с Маленковым, присланным на укрепление партийного руководства, но на деле стремившимся отстранить всех и вся, дабы полностью взять власть в свои руки. Будто решительные административные меры могли восполнить нехватку боеприпасов и продуктов. И с Меркуловым, направленным проконтролировать минирование порта, мостов, заводов.
Алексей, двужильный и бессонный, крутился по городу, появлялся то там, то здесь, энергично налаживая дело, горячо вдохновляя бойцов и безжалостно карая паникеров и бездельников.
Жданов видел это, ценил, приводил в пример другим. И все-таки, чего скрывать, его самолюбие кольнула присланная в окруженный город Сталиным Кузнецову пачка любимых папирос вождя «Герцеговина Флор» с собственноручной запиской: «Алексей, вся надежда на тебя, родина тебя не забудет!» Такой наградой похвастаться едва ли сможет кто-то еще.
