Поскребышев по обыкновению все зафиксировал в дежурную тетрадь, про себя с удовлетворением отметив, что не ошибся, включив курского секретаря в свой список выдвиженцев.
Сделал какие-то заметки и Микоян. То, что Хозяин любит, когда за ним записывают, знали все.
Когда Доронин ушел, Власик предложил в связи с временно выбывшим из строя «паккардом» пересесть на поезд не в Харькове, как планировалось, а здесь, в Курске, завтрашним же утром.
Поскребышев знал, что к Курску со времени победоносного сражения 1943 года Сталин питал куда более теплые чувства, чем к Харькову, где в мае 1942-го постыдно и страшно провалилась инициированная Тимошенко и Хрущевым наступательная операция. В результате их ошибки красноармейцы неделю вели жестокие бои в полном окружении. В плен попало 229 тысяч солдат и командиров, потеряно громадное количество техники. Сталин еще долго горько сокрушался, винил себя, что уступил настойчивости командующего фронтом и члена Военного совета. Александр Николаевич был свидетелем того, как Верховный сгоряча чуть не распорядился отдать их обоих под трибунал.
Наверное, и эти воспоминания тоже повлияли на то, что Хозяин не стал настаивать на продолжении автомобильного путешествия, отправился спать. А рано утром, никого не предупредив, он тихо вышел из дома и пошел воочию посмотреть на еще спящий Курск. Не успев доложить, как положено, начальству, с ним пошел только один из офицеров выездной охраны, находившийся на посту майор Нефедов. Исполнению регламента помешало отсутствие спецсигнализации в скромном доме секретаря обкома.
Зато вернулся с прогулки Сталин в хорошем расположении духа. Он дошел от Московских ворот до Красной площади. Посмотрел восстановленный драмтеатр, Госбанк, институты, действующую трамвайную линию…
А генерал-лейтенант Власик перед отъездом получил ответственное задание: раздобыть где-нибудь хороший одеколон, не духи, которые вождь не любил, а именно одеколон, чтобы с благодарностью за причиненные неудобства оставить хозяйке дома – супруге Доронина. К счастью, одеколон нашелся, причем даже в достаточно красивом флаконе. Товарищ Сталин сам отнес его в спальню и поставил на подзеркальник.
Когда два года назад Сталин предложил ему возглавить всю работу над ядерным проектом, Лаврентий, честно говоря, воспринял это неожиданное назначение со смешанным чувством.
Поначалу увидел в нем не столько высочайшее доверие, сколько козни и ревность Власика, Поскребышева, Жданова, которых он уже давно пытался как-то оттеснить от Хозяина. В душе он крайне ненавидел их всех, ненавидел классовой ненавистью – Ждановых, молотовых, булганиных, Маленковых, вышинских и прочих, рожденных в тепле и достатке, не видевших той нужды, голода и унижений, через которые пришел к сегодняшнему своему положению заместитель председателя Совета министров СССР Лаврентий Павлович Берия.
Они привыкли от рождения, что им что-то просто положено, и сейчас никак не хотели подчиниться, подвинуться и постоянно мешали ему окружить товарища Сталина, своего великого земляка и вождя, заслуженной тихой, обволакивающей заботой. А для этого ему необходимо поставить на все объекты своих проверенных кавказских сподвижников, которых в немалом числе он перевел в Москву, пристроил по министерствам и ведомствам. При этом ведь он выполнял задачу, поставленную самим Хозяином, – освободить НКВД от засилья на руководящих должностях и в следственных структурах представителей одной национальности с разоблаченным и расстрелянным «врагом народа» Генрихом Ягодой.
И он сделал это, четко перехватив их агентуру и связи, заменив их на проверенных «кавказцев», с которыми вместе работал. Не обязательно грузин, но и армян, и русских. Кстати, многие из них были образованы не хуже этих нынешних. Меркулов, Гоглидзе, Кобулов были не просто чекистами, а когда-то учились, как и Берия, на архитектора. И вместе они уж смогли бы построить стройный и надежный каркас нового здания власти.
Но сначала ему, Лаврентию, надо было добиться этой возможности, стать для Хозяина всем – самым близким, самым доверенным, постоянно и неизбежно нужным, главным советником и исполнителем. И ведь это уже почти получилось.
После того как он убрал кровавого, ненавидимого всеми спившегося карлика Ежова и его подручных, Берия взял за правило ежедневно являться пред светлы очи товарища Сталина с пухлой красной папкой. Если бы кто смог заглянуть в нее, то, скорее всего, был бы поражен противоречивостью и несовместимостью содержащихся в ней документов. Это было по сути меню. Только каждое блюдо имело свой облик, свою фамилию и должность, свою приправу и свой удобоваримый гарнир.
Меню из человечины? Что ж, пусть так. Эта папка могла мгновенно удовлетворить любое желание, любую прихоть патрона, соответствовать любому его настроению и устремлению.
Сталину когда-то очень понравились слова Кагановича о том, что у каждой аварии есть имя, фамилия и должность.
