Эржебет остановилась перед знакомой дверью кабинета. Сколько уже раз она видела эти створки за последние века, и сколько менявших судьбу Эржебет решений принималось за ней… Она глубоко вдохнула и громко постучала, через пару мгновений раздался голос Родериха, приглашавшего ее войти.
Сначала они действительно обсуждали урожай, но по рассеянности, с какой Родерих слушал ее отчет, Эржебет сразу поняла, что пшеница его не интересует. Главный разговор пойдет о другом.
— На этом все, — закончила она и выжидающе взглянула на Родериха.
Он задумчиво причмокнул губами, казалось, вообще не расслышав ее последние слова. В комнате повисла тишина: Родерих нервно перебирал лежащие перед ним бумаги, Эржебет терпеливо ждала. Он достал из кармана кружевной платок, промокнул выступивший на лбу пот, медленно убрал платок назад, с особой тщательностью сложив его. Затем поднялся с места и церемонно поклонился Эржебет.
— Фройляйн Хедервари, я официально прошу вашей руки, — произнес Родерих, четко выговаривая слова.
Ошарашенная Эржебет на мгновение застыла, глупо хлопая глазами.
«П… Предложение?»
Она даже не сомневалась, что Родерих будет предлагать ей различные уступки, лишь бы она осталась в Империи. Положение его было критическим, и Эржебет настроилась вытребовать для себя как можно больше — ей было даже интересно, насколько далеко Родерих готов зайти, чтобы удержать ее. Но предложения руки и сердца она никак не ожидала.
— На правах моей супруги ты получишь полную автономию в составе Империи. — Родерих сел и продолжил говорить, как-то даже слишком быстро, едва ли не сбивчиво, иногда коверкая слова. — Вместе мы создадим новую Австро-Венгерскую Империю. Ты будешь управлять своими землями без моего контроля, я верну тебе полную власть над территориями, которые ты когда-то завоевала: Словения, Хорватия и прочие… Твой язык станет государственным. Больше никакого насильственного насаждения немецкой культуры не будет. На правах моей жены ты войдешь в европейское общество… Ты будешь свободной страной. Единственное общее, что у нас будет, это финансы, армия и внешняя политика.
Родерих замолчал и перевел дух.
— Но если мы поженимся, нам ведь придется исполнять супружеский долг. — Слова вырвались прежде, чем Эржебет успела сообразить, что говорит.
Но она была так изумлена щедростью Родериха, что мысли путались, и на язык попало то, что на самом деле волновало ее больше всего. Ей придется стать женой Родериха в самом что ни на есть прямом смысле. Брак между странами мало чем отличался от брака людей, ведь не зря же они были так похожи на них…
— Хм. — Родерих поправил очки и даже слегка покраснел. — Полагаю, что от долга никуда не деться… Но если я тебе противен…
Тут он мягко улыбнулся.
— Я не буду тебя принуждать.
— Вы мне не противны, — глухо ответила Эржебет. — Но…
Она проглотила невысказанные слова, но по лицу Родериха было ясно, что он знает, о чем она умолчала.
«Но я люблю другого…»
— Мне нужно подумать, — с трудом выдавила Эржебет.
— Да, конечно, я понимаю. — Родерих медленно кивнул, заметно помрачнев.
Эржебет забрала у него бумаги с подробным описанием их будущего союза и быстро покинула кабинет.
«Вот ведь, — думала она, шагая по коридору, — мне сделали чрезвычайно выгодное предложение и о чем же я в первую очередь подумала? О том, что не хочу спать с Родерихом! Просто чудесно! Не о том, как мы будем делить земли, не о совместных финансах и армии, а о постели… Тьфу! Дура!»
Она открыла папку с документами, принялась читать на ходу, с каждым словом убеждаясь, что предложение действительно очень выгодное. Эржебет замерла посреди коридора. Ей надо было на что-то решиться.
«Нужно расставить все точки над «и» в наших с Гилбертом отношениях. Я должна понять, кем я буду, если заключу союз с ним, а не с Родерихом…»
Через час Эржебет уже задумчиво наблюдала, как за окном вагона меняется пейзаж — времена изменились, и теперь она держала путь в Берлин в комфортабельном поезде.
