Глядя на огромные руки Дакуорта, Моррис подумал о сюжете в какой-то телепередаче о природе. Существовала птичка, живущая в пасти крокодилов, которая изо дня в день выклевывала остатки еды, застрявшие между зубами рептилий. Моррис полагал, что птичка эта неплохо устроилась.
— Мне нужна бумага. — Он вспомнил об исправительной колонии, где получал в неделю пять листов «Блю хорз»: толстой, рыхлой, с пятнами пульпы, напоминавшими предраковые бородавки.
— Будет тебе бумага. Сколько захочешь. Ты просто пишешь письмо и в конце добавляешь, что каждое слово соскользнуло с моих губ, а ты всего лишь записал.
— Хорошо, а теперь скажите мне, что она больше всего хотела бы услышать.
Дак задумался, потом просиял:
— Что она отлично трахается?
— Она наверняка это и так знает. — Теперь пришла пора задуматься Моррису. — Какую часть тела, по ее словам, она хотела бы изменить, если бы смогла?
Дак нахмурился:
— Точно не знаю, но она всегда говорила, что у нее слишком большая жопа. Но такого писать нельзя, ты только сделаешь хуже, а не лучше.
— Нет, я напишу, как вам нравится класть руки на ее задницу и сжимать ее.
Дак заулыбался:
— Следи за базаром, а не то я сам тебя трахну.
— Какое у нее любимое платье? Оно у нее есть?
— Да, зеленое. Шелковое. Мать подарила в прошлом году, перед тем как меня посадили. Она надевает его, когда мы идем на танцы. — Он уставился в землю. — Ей бы лучше сейчас не танцевать, но она может. Я это знаю. Да, я могу написать только свою гребаную фамилию, но я не дурак.
— Я напишу, как вам нравится обжимать ее зад, когда он обтянут этим зеленым платьем. Как вам это? Я вижу, что такие мысли вас возбуждают.
Выражение, появившееся на лице Дака, Моррис за время пребывания в Уэйнесвилле видел впервые. Уважение.
— Слушай, это неплохо.
Но Моррис на этом не остановился. Когда женщины думали о своих мужчинах, их мысли не ограничивались сексом. С ним соседствовала романтика.
— Какого цвета у нее волосы?
— Сейчас — не знаю. Она брунетка, когда не красится.
— Я напишу, как вам нравится смотреть на сияние солнца в ее волосах, особенно по утрам.
Дак не ответил. Он смотрел на Морриса из-под сдвинутых косматых бровей.
— Что? Не нравится?
Гигант схватил Морриса за руку, и тот уже подумал, что он переломит ее, как сухую ветку. На больших костяшках синели буквы, складывавшиеся в слово «ГНЕВ».
— Это поетика, — выдохнул Дак. — Завтра принесу тебе бумагу. Ее много в библотеке.
В тот вечер, вернувшись в камеру после смены — с трех до девяти он красил джинсы, — Моррис обнаружил, что она пуста. Ролф Вензано из соседней камеры сказал, что Роя Оллгуда отправили в лазарет. На следующий день Оллгуд вернулся с подбитыми глазами и сломанным носом. Посмотрел на Морриса со своей койки, повернулся на другой бок и уткнулся в стену.
Уоррен Дакуорт стал первым клиентом Морриса. За тридцать шесть лет их набралось много.
Иногда, если заснуть не получалось, Моррис, лежа на спине (к началу девяностых он жил в одиночной камере, в которой висела полка с зачитанными книгами), расслаблялся, вспоминая, как открыл для себя Джимми Голда. Событие это стало лучом яркого солнечного света в мутной и злобной тьме его юношества.
К тому времени его родители ссорились постоянно, и хотя он в равной степени не мог терпеть их обоих, мать лучше умела противостоять миру, поэтому он взял на вооружение ее саркастическую улыбку и сопутствующее высокомерное, пренебрежительное отношение к другим. За исключением английского языка и литературы, где он получал только пятерки (когда хотел), учился он исключительно на тройки, приводя Аниту Беллами в бешенство. Друзьями не обзавелся, зато врагов хватало. Трижды его избивали. Двоим парням не понравилось его поведение вообще, но третий высказал более конкретные претензии. Здоровяк-футболист по имени Пит Уомэк. Однажды в обеденный перерыв ему не понравилось, как Моррис смотрит на его девушку.
— Куда это ты смотришь, крысеныш? — полюбопытствовал Уомэк, и за столами вокруг сидевшего в одиночестве Морриса стало тихо.
— На нее, — ответил Моррис. Он испугался, и, если мыслил ясно, страх обычно накладывал хоть какие-то рамки на его поведение. Однако Моррис никогда не мог противостоять соблазну покрасоваться перед публикой.
— Ты это прекрати, — сказал Уомэк весьма миролюбиво. Давая Моррису шанс. Возможно, Пит Уомэк отдавал себе отчет, что рост у него шесть футов два дюйма, а вес — двести двадцать фунтов, тогда как этот худой красногубый новичок возвышался над землей на какие-то пять футов семь дюймов, а весил не больше ста сорока фунтов в мокрой одежде. Он также понимал, что присутствующие, включая его явно смущенную девушку, тоже заметили это различие.
— Если она не хочет, чтобы на нее смотрели, зачем она так одевается? — поинтересовался Моррис.
