Выйдя на кухню и поставив греться чайник, Урусов распахнул окно. Летний день ворвался в помещение со всеми своими ароматами и звуками, едва не задув огонь на плите. В квартире сразу запахло «литейкой», свежеполитыми растениями и голубями; уши засверлило воробьиным чириканьем и похожим на него детским криком: казалось, по двору каталось множество маленьких несмазанных колес. Мир в отличие от Саши выспался и кипел жизнью.
Мысль поехать к Пушкину созрела как-то сама собой за кофе. Тем даже лучше было, что дорога предстояла неблизкая: Урусову необходимо было развеяться. В конце концов, жара не помеха для привычного человека, надо только надеть легкие пузырчатые штаны, майку без рукавов и плетенки на босу ногу. В холщовую наплечную сумку Саша положил сигареты, плавки (на всякий случай) и книжку в подарок психиатру, большому любителю переводных японцев.
Полностью экипированный Урусов сделал шаг в подъезд, и квартирная дверь, подгоняемая сквознячком, ободряюще поддала ему под зад. Не спеша – он ведь шел не на службу – Саша стал спускаться по лестнице. На полу-площадке между вторым и первым этажами, с тех пор как обленились городские письмоносицы, был учрежден подъездный почтамт. На урусовском ящике, как и положено, намалеваны были красной краской две семерки, но почему-то неодинакового роста: следом за большой и толстой шагала низенькая и худосочная. В маленьких иллюминаторах, проделанных внизу ящика, призывно белело газетное тело, поэтому Урусов остановился и достал специальный ключик, при помощи которого ежедневно вызволял непрочитанных девственниц из железного заточения. Покуда Урусов переселял газету из ящика в холщовую сумку, подъездная дверь каркнула; снизу послышались чьи-то трудные шаги и шумное дыхание. Это с рынка уже возвращалась тетя Поля Скворцова, Сашина соседка и в прошлом добровольная нянька.
– Здрасьте, теть Поль.
– Здравствуй, Шурик… здравствуй, милый… – Она старалась погасить одышку. – Хочешь молочка? Деревенское…
– Спасибо… – Саша отрицательно помотал головой… и неожиданно для себя спросил: – Теть Поль…
– Аиньки?
– Вы… ничего такого не слышали?
– Какого, милый? – Она поставила сумку на подоконник, пользуясь остановкой для роздыха.
– Я хотел спросить: вы не слышали, никто у нас вчера-позавчера не умер случаем?
– Господь с тобой! – тетя Поля перекрестилась. – С чего ты взял? Говорят, Тонька из сорок пятой плоха, так она каждый год помирает, как жара.
– А в других домах, не знаете?
Тетя Поля удивилась:
– А на что мне про них знать? Я до чужих домов не касаюсь.
– Ну извините, – пробормотал Урусов, – я, собственно, просто так…
Спрятав глаза, он заторопился вниз по лестнице.
– Да с чего ты взял-то? – донеслось до него сверху, но Саша уже выходил из подъезда.
Всякого, кто выходил в это время на улицу, жара укутывала сразу словно в тяжкий и душный тулуп. Граница тени была границей жизни: муха, севшая на асфальт, медленно кипевший и пригоравший по краям, погибала, не успев взлететь. Неосторожные женщины по самые пятки увязали каблуками в расплавленных тротуарах. Все в городе бежало от солнца – все, кроме несчастных одноногих растений и продавщицы горячего кваса, недвижно сидевшей на деревянном ящике. Но продавщица, должно быть, давно уже умерла и иссохла у своего кисло-сладкого источника, потому что толстые осы, разомлевшие от тепла и кваса, свободно гуляли по ее спине и плечам и даже забирались к ней за шиворот с намерением, вероятно, там угнездиться.
Поры Сашиного тела расширились так, что их при желании можно было прошнуровать. Главное было не делать резких движений – стараясь держаться тени, Урусов двигался по улице плавным ходом сомнамбулы.
