Добравшись до трамвайной остановки, малолюдной в это время дня, он отнюдь не поспешил в первый попавшийся вагон. Как человек, располагавший своим временем, Саша мог позволить себе маленький каприз: усевшись с ногами на турникет в тени нависавшего вяза, он закурил и стал дожидаться того именно трамвая, в котором были бы на окнах занавесочки… Хотя бы занавесочки, потому что давно уже повымерли любимые Урусовым старые трамваи, те, с тяжелыми надбровьями, несколько насупленные с виду, но внутри приятно пахнувшие дерматином и озоном, – вечно искрившие и ломавшиеся городские тихоходы. В скорости они могли состязаться разве что с запряженными в колесные фургончики развозными лошадками, которые во времена Сашиного детства трусили еще иногда по обочинам проезжих улиц. Зато в трамваях этих можно было опускать оконные рамы и, высунувшись наружу, рвать на ходу с деревьев пыльные листочки. Можно было, подольстясь к вагонному богу, получить разрешение покрутить штурвал звонка. Трамваевожатые, хотя и превосходили обыкновенных людей значительностью, были тем не менее щедры душой. Чтобы разогнать дремоту, навеваемую неспешной ездой, они беседовали с пассажирами довольно по-свойски через вагонные громкоговорители, отнюдь не ограничиваясь объявлением остановок и пожеланиями удачи в дневных делах. Однажды – Саша сам был свидетель – вожатый во всеуслышанье сообщил какой-то даме, что у нее спустился чулок, и она не обиделась, а поблагодарила. С тех пор, увы, многое изменилось. Женщины все перешли на колготки, а трамваи стали несравнимо быстроходнее. Железные пути спрямились, разгладились; линия, по которой ехал Урусов, и вовсе, чтобы не снижать скорости, продергивалась местами в тоннели, за что горожанами была прозвана «метротрамом». Действительно, что-то было от метро в этих новых трамваях: вожатые в них вещали с казенными интонациями телефонных автоответчиков, а пассажиры сидели какие-то пустоглазые, иные – даже законопатив уши плеерами.
Итак, Саша дождался свою красно-желтую «шкоду» со «Сникерсом» на боку и ситчиком на окошках. Пугающе вдавив его в сиденье, машина запела, повышая тон, и, мягко посвистывая железом по железу, помчала Урусова едва ли не с быстротой мысли. Город, разомлевшим на жаре котом вытянувшийся вдоль Волги, от такой скорости смазывался в Сашиных глазах в длинные полосы. Лишь изредка ленивые зеленые лапы вскидывались, пытаясь, словно муху, поймать летящую «шкоду», но безуспешно. Нырнув под землю, трамвай, не замедляя бега, миновал Центральный район. Успел ли город почувствовать зуд у себя в паху, неизвестно, но вскоре «шкода» вместе с Урусовым обнаружилась непосредственно у него под хвостом. Пахло здесь соответствующе, потому что располагались в этих местах главным образом химические предприятия; даже «литейка», которую Саша вкушал в своем районе, могла бы тут показаться нежнейшим французским парфюмом.
– «Психбольница», – равнодушно прошелестело в вагонных динамиках. – Следующая – «Химзавод».
Никому, кроме Урусова, не понадобилось на выход у психбольницы. Трамвай для него единственного соизволил остановиться, но так спешил, что, закрывая за Сашей двери, едва не прищемил его сумку.
Сойдя на раскаленный бетон платформы, Урусов огляделся. Растительности здесь почти не было – она не выживала в соседстве с химзаводом, курившимся невдалеке странным ядовито-оранжевым дымом. Дым этот, казалось, давал свой цвет и яд червеподобной повилике, траве-убийце, пожравшей на земле всю зелень, но и повилика сейчас сохла и корчилась, выжигаемая солнцем. Ничто не разбавляло зловонной духоты воздуха, и ничто здесь не радовало глаз. С трех сторон Сашу обступала самая что ни на есть унылая промзона – с бетонными заборами, разновеликими трубами и увечными строениями, чьи тела изуродованы были многочисленными ампутациями и приделами. С четвертой стороны, то есть прямо перед Урусовым, тоже тянулся бетонный забор, поверху наращенный колючей проволокой. Но забор этот огораживал не промышленное предприятие, а как раз городской сумасшедший дом, куда Саша направлялся для свидания с Пушкиным.
