«Готовченко, — задумалась коляска. — Знакомая фамилия. Нет, навряд ли. Тот Готовченко товарищ был, а этот — господин».
В дверях щелкнуло и Николай распахнул створку, пропуская вперед Любину коляску. Люба въехала в коридор, уставленный искусственными орхидеями и пальмами, узкими колоннами аквариумов, кожаными креслами и столиками молочного стекла на раскосых ножках. Люба восторженно уставилась на крошечные светильники, развешанные на натянутую вдоль коридора серебристую проволоку. На стенах в рамках красовались фотографии знаменитых певцов и компакт-диски. Некоторые двери были раскрыты, и Люба увидела компьютеры, перед которыми сидели молодые парни и девчонки. На дверях, над столами и мониторами болтались забавные рисунки, юморные надписи и яркие постеры. С одного из них на коляску кровожадно глянул Мэрлин Мэнсон.
«Ой, Любушка, — вскрикнула коляска. — Чего это он? Глаз красный какой! С перепоя что ли?»
«Образ такой, — предположила Люба. — Сценический. Наверное, какую-то операцию сделали. Сцена требует жертв».
«Любушка, ты не соглашайся, если тебе велят с красными глазами петь».
«Не соглашусь», — заверила Люба.
В конце коридора, в небольшом холле, Николай остановился перед стойкой секретарши. Люба поглядела на белую дверь со вставкой из синего стекла. На двери висела табличка: «Готовченко Юрий Савельевич».
«Готовченко! — вскрикнули коляска и Люба. — Завотделом культуры райкома комсомола!»
Люба повернулась к Николаю и кивнула на дверь с табличкой:
— Коля, я его знаю.
— Юру-Пионера? — удивился Николай.
— Мы зря сюда приехали, — упавшим голосом сказала Люба. — Он не станет мои песни записывать. Он ярый приверженец соцреализма в искусстве.
Николай заржал.
— Юрка-то? Не знал! Не переживай, теперь он сторонник капреализма. И не только в искусстве.
«Любушка, — толкнула коляска Любу, — спроси у этого пионера про первого секретаря товарища Каллипигова. Может и он здесь? Говорили, в Москву подался, злыдень».
«Спрошу, — пообещала Люба. — Мне самой интересно. Прямо весь город здесь. Паша Квас, Готовченко».
— Здорово, Пионер! — поприветствовал Николай Готовченко, сидевшего за огромным стеклянным столом.
— А-а, Запорожец! — улыбнулся Готовченко. — С чем к нам?
— Старую знакомую твою привез. Не узнаешь?
— Я Любовь Зефирова, — напомнила Люба со смехом. — Вы у нас завотделом культуры работали. Ленина мне не разрешили в спектакле играть.
— Да-а, кто в юности не ошибался, — хохотнул Готовченко. — Зато как закалилась в боях!
— Это точно, — согласилась Люба и порадовалась: — Столько земляков встретила! Говорят, товарищ Каллипигов тоже в Москве. Случайно не знаете, чем занимается?
— Знаю, — ответил Юрий и поднял глаза к потолку. — Он теперь в «девятке» у руля.
«Надо же, — удивилась коляска, — таксистом стал».
«Кто бы мог подумать? — ответила Люба коляске. — Руль крутит в такси. А такой был важный!»
— В «девятке»? — с интересом переспросил Николай. — Надо иметь в виду. Да у тебя, Любовь, я смотрю, все схвачено? Везде свои люди расставлены? На всех ключевых постах?
Люба скромно улыбалась.
— Ладно, давай о деле. Юра, этой девушке, любимой певице президента, между прочим, нужно сделать качественный диск. В сжатые сроки.
— У меня уже есть готовый диск, — робко встряла Люба.
Она пошарила в рюкзачке и извлекла демоверсию.
Готовченко взял коробочку двумя пальцами, повертел в руках и картинно скривился.
— Ты мне этим говном аппаратуру испортить хочешь? — весело сказал он и повернулся с креслом к музыкальной системе на длинном низком шкафу, под рукой.
Любино лицо запылало.
— Ну, Юр, уж какая есть, — произнес Николай.
— Была бы фирма, я б к тебе не пришел.
Готовченко вставил диск, нажал кнопку. В комнате грянула балалайка. Затем раздался скрип и вступила гармонь. Готовченко выпучил глаза. Повернулся к столу, снял трубку телефона и громко сказал кому-то:
— Зайди.
Через мгновение в кабинет вошел долговязый молодящийся мужчина с длинными серыми волосами. Он прислушался к гармони и потряс мизинцем в ухе:
— Чего за хрень?
Люба сидела ни жива, ни мертва. Ее охватил стыд за все, что она написала и спела, за простодушную гармонь и деревенскую балалайку, за свою жалкую джинсовую куртку и аляповатые кроссовки с серебряными шнурками.
— Заказчик нам балаган-лимитед притащил, раскрутить желает в кратчайшие сроки, — бросил Готовченко. — А это — солистка.
— Ну чего, — оглядев Любу и коляску, сказал длинноволосый. — Нормальный компакт будет — «Поющая карлица-гном», а на подтанцовку еще уродов наставим. Извращенцы валом повалят.
— Может не надо при ней, — примиряюще сказал Николай.
— А пусть знает, — взвился длинноволосый.
— Пусть не питает иллюзий, — пояснил Готовченко.
— Откуда приехала? — спросил длинноволосый. — Из Черножопска?
— Из Белозерска, — растерянно ответила Люба.
— Я так и догадался, — бросил длинноволосый. — Как тебя зовут? Любовь? К Бабкиной, Люба, к Бабкиной!
— У меня бабок нет, — опустив голову, ответила Люба, вспомнив любимое слово Николая.
