Несколько месяцев назад папа создал для меня прямой портал из школы домой. Портал не выглядит эффектным — это лишь квадратная каменная плита у дальней стены холла, одна из многих. Единственное, уголок плиты чуть треснут и, если приглядеться, можно заметить, что рисунок каменных жил подернут рябью. Стоит ступить на плиту обеими ногами, как я оказываюсь на крыльце дома. Кирел проводил меня до портала. Больше мы не говорили. Точнее, я молчала. А Кирел беспрерывно говорил, что все будет хорошо, что мне обязательно будет легче, стоит только пережить первое время. Мне кажется, что случилось нечто настолько непоправимое, что легче уже не будет.
Дом у нас большой, с красной крышей и таким широким крыльцом, что, если нам всем выстроиться вместе, то мы сможем без помех пройти в двери. С виду дом не выглядит богатым, но зато уютный и теплый. Мама выросла в аскетичных условиях, не любит нарочитой роскоши, зато ценит простор. Я вступаю на крыльцо, дергаю за кольцо металлическую ручку с головой быка, открываю одну из створок тяжелой двери и крадусь по дому как непрошенная гостья. Все знакомо, каждая мелочь известна, но кажется почему-то не такой, как раньше: иной.
Никто меня не искал, ведь я не пропадала. Верховный маг не объявлял о пропавшей рыжеволосой дочери, ее не искали все службы страны, о ней не знают трактирщики или дорожные плуты. Ни для кого, кроме меня, не существует моего почти месячного путешествия. Часть дней безжалостно вырезана, часть — даже не знаю, сколько точно — осталась в прошлом. В настоящем не прошло даже минуты. Озеро дало время, а затем поглотило его обратно, вернуло, как было, выпрямив и изменив только меня.
Гиблое, гиблое озеро…
Сразу с двери я ощущаю аромат свежей выпечки — наша кухарка готовит пирожки. Я ела их последние десять лет, обожаю эти пирожки…. Обожала, точнее. Сейчас я не хочу пирожков и могла бы с легкостью променять все пирожки мира за…
Одергиваю себя, чтобы не начинать торговаться, потому что торговаться не с кем. Порядок не принимает пирожки за плату.
Щипая себя за руку, чтобы не разреветься, иду по дому. Деревянный пол скрипуче поет старую знакомую песню. Но сейчас даже уши у меня другие и слышат они эту песню по-новому. Знакомо и незнакомо одновременно.
Мне странно. Кажется, что я все-таки куда-то переместилась — наверное, на границу между прошлым и настоящим. И вижу все оттуда.
А оттуда — все оказывается иначе. Не плохо, не хорошо — иначе.
Стены дома светлые, а в каждом углу стоят большие горшки с живыми растениями. Мама любит с ними возиться, поэтому папа нанес экземпляров со всех уголков света. У нас растут экзотические фиолетовые лианы с юга, раскидистая гордая амбирия с ярко-желтым чешуйчатым стволом, утонченные риерии, у которых цветы похожи на бабочек и даже колючий злой кактус, похожий на трезубец. Кактус охраняет вход в подвал, где я когда-то пела призрачному муравьеду. Стоит только зазеваться, как один из зубцов прихватывает своими колючками рукав, а если не повезет, то и кожу на руке.
Я оглядываю трезубец, как будто не видела его раньше. Что-то вместе со мной смотрит на него. Может взгляд Рейтора, может Тара, может Сокура — я немного перехватила взгляды каждого. Рейтор категорически не понимает, для чего такой кактус в принципе нужен и предлагает порезать на куски. Остатки скормить скоту — хоть какая-то польза. Таран чешет затылок и добродушно машет лапой — пусть живет. Сокур внутри меня от души смеется над трезубцем и предлагает использовать его в качестве вешалки.
Опять накатывают слезы, которые я глотаю.
— Марта, ты? — окликает меня мама откуда-то из зала. Мама слышит шаги всех и различает их издалека. Может определить даже папу, хотя он и ходит неслышно. Судя по голосу, мама занята.
— Я, — откликаюсь. Стараюсь сделать голос обычным, приподнять из пропасти безнадежности, чтобы мама ничего не заметила.
— Как прошли занятия в оранжерее?
— Как всегда… — откликаюсь.
Это все, что я могу сказать. И это правда.
Как прошли занятия, я припоминаю с трудом. Да, я же разрушила оранжерею, и магистр Араринт ругался… Но то было давно, практически в прошлой жизни. Мама не ведает, не может ведать, сколько дорог за прошедшие дни прошла ее дочь, сколько лиц встретила; не знает, что я успела поручиться за преступника и уйти за Денир. Она не может знать, поэтому спокойно занимается делами.
Не представляю, рассказывать ей или не стоит. Рассказывать ли кому-то?
— Дай Агею морковь, — просит мама, — на столе лежит. Он хорошо себя вел, не брыкался, я ему обещала.
— Хорошо.
Агей — наш буйвол. Я забираю пучок моркови со стола, иду в стойло и кормлю Агея. Сую ему овощи, застываю, глядя в точку и прихожу в себя только когда Агей влажно облизывает мне уже пустую руку. У него белая морда и такой длинный язык, что Агей залезает кончиком в собственные ноздри. Я вспоминаю быка Тарана — Ингея… Кажется, он остался у Аринии.
Сто сорок лет назад…
Агей поворачивает голову и смотрит голубым глазом крайне вопросительно.
