— А ты как думал?! Ещё как. Вот ты бы, если б умер, не приведи господи, конечно, ты бы как: не страдал, разве? Ещё как бы страдал. Ведь мог бы ещё сколько жить, а теперь — всё. Хорошо, если по тебе кто-нибудь тосковать будет сильно. Вот как я по ученикам или Гришаня по Нике, тогда тебя в Плывуны возьмут. Они тоской питаются, вздохами. А если всем будет по… — он запнулся. — По барабану? То и будешь ты у этих в аду.
— Да у кого у этих?
— Да у кладбищенских. Они ж тоже духи или тени.
Я схватился за голову, оскалился.
— Ну ладно, ладно, не грузись. Ты мне вот что скажи. Ты-то по ком убивался?
— Я? Ни по ком.
— Такого не может быть. Чтобы в Плывуны зайти, веские причины нужны.
— Так я не хотел. Они сами затащили. Там ещё сидел у проруби кто-то, очками блестел.
— Это стражник. Это кладбищенский стражник. Он просто наблюдал. Но я стражников не вижу. Я только, вот, своих учеников несчастных.
Я взял себя в руки, на сколько это было возможно, и спросил:
— А почему же я вижу стражников?
— Не знаю, Артём, надо у Ники узнать. Вообще всех видит в этом городе только Маринка Гаврилова. Я её не застал тогда в школе. Их выпуск выпустился, а я только в школу тогда на работу перевёлся из сельской. У нас тогда сельскую закрыли.
— Гаврилова — это Эрна?
— Ну да, Эрна она теперь. Эх, Ника, Ника, — физрук тоже стал одеваться, застегнул на себе тулуп типа «дублёнка»: — Эрна мне дублёнку привезла. Мёрзну я здесь вечерами.
— То есть, Босхан Канурович, вы здесь не просто так почти всё время?
— Ну… не почти. Я ж в школе весь день. Но вечером проверяю обязательно.
— Что проверяете?
— Выход или вход… Не знаю, как правильно. Портал, как сейчас говорится. — Босхан выключил батарею-калорифер. — Всё. По домам. Мама волноваться будет.
Опа! А мы-то с мамой думали, что физрук карьерист, выслуживается, чтобы в администрации пронырнуть (в очередной раз я поймал себя на этом водном слове), пролезть короче, чтобы за массовые мероприятия отвечать. Там деньги в бюджете города выделяются на это… А он вот почему.
— Человек я одинокий, — рассказывал по дороге Босхан. Мы уже вышли из подсобки. Было совсем темно. Начинался снег.
— Сейчас до минус десяти опуститься. Пойдём мимо Плывунов?
— Зачем?
— Посмотрим на твоего стражника. Там ли он?
Пока шли, Босхан всё рассказывал о своём одиночестве и безответной любви какой-то калмычки. Он был из калмыков, из наших степных калмыцких деревень, впрочем я об этом уже говорил… Дошли до пруда. Дорожка уже не так скользила, снег падал, что надо.
— Ну? Сидит?
Я заставил себя посмотреть в сторону пруда. И зачем только мы его благоустраивали? На кой чёрт? Стояло там нечто за решёткой. И знать никто не знал, что там творится. А теперь я в него провалился.
Пруд был девственно чист и гладок.
— Нет. Никого нет!
— Ага. И полыньи нет? — Босхан выскочил на лёд.
— Босхан Канурович! — я испугался не по-детски. — Вы что?
Он выбежал легко, весело, закричал «э-ге-гей!» — он был лёгкий поджарый как дворовый пёс, мужик без возраста, они все калмыки такие.
— Смотри, Артём! Полыньи нет. — крикнул Босхан с пруда.
— Какой?
— Ну где ты провалился.
— Да уж пойдёмте от греха подальше, Босхан Канурович! — я умолял. — Вы же на нас как кричали. Техника безопасности. Сами в школе учите.
— Лёд крепкий. Нет полыньи! Нет.
— Смотрите не провалитесь в неё. Её снегом припорошило!
— Так быстро не могло-о-о!!
— Провалитесь! Холодно, знаете как!
— Нет! Крепкий лёд! — он как сошёл с ума. Но у нас в городе так многие ведут, когда снег. — Это Плывуны тебя к себе затащили-и-и! Аномальная зима. Аномальная. — Босхан Канурович бегал по льду.
Да и я понимал его, перестал волноваться. Раз в жизни можно по льду побегать, насладиться морозом в южных широтах…
Физрук довёл меня до дома, мы договорились о следующей тренировке. Он разрешил мне пропустить завтра тренировку, но я отказался. Я только этим чёртовым бегом и спасался, воздух, особенно морозный, хорошо прочищал мозги.
Я быстро запихал в стиралку спортивный костюм, запустил её на экспресс-стирку; кроссовки поставил на батарею подошвами вверх, надеясь, что мама не обратит внимания. Но мама обратила. Только не на кроссы. А на моё лицо.
— Тёма! Что произошло?
Я расплакался. Рассказал о двойке по химии в триместре. Двойки очень иногда выручают. Плакал я из-за плывунов, я был напуган. Из всего этого бреда, что нёс Босхан Канурович, я чётко уяснил для себя одно: физрук не может туда попасть, а я попал. По умершим не тоскую, а попал. Но я маме не мог рассказать. Она бы меня тут же в психушку отправила на лечение, в санаторий к морю, или ещё куда. В Болгарию какую-нибудь — путёвки в собесе сейчас есть, ибо не сезон. Пришлось всё списать на химичку, про Тифу я промолчал. Хотя жаловаться стоило только на Тифу.
— Да ну. Химия — ерунда. Может эта… как её туберкулёз или что-то…
Мама, однако, прозорлива.
— Тифа.
— О! Тиф. Может, она опять буянит?
— Буянит, мама. Но «два» не поставила.
— Ещё бы. — ухмыльнулась мама. Зло ухмыльнулась, с угрозой даже. Ненормальная она какая-то.
