— Угу, — и Гришаня всхлипнул. — Мама её довела, — сказал он. — Теперь и меня добить хочет. Можно, Тём, у тебя переночевать?
Я молчал. Место у нас есть, мест навалом, тем более, что папа в отъезде. Но как сообщить об этом маме? Мама жутко боится воровства и наводчиков квартирных воров.
— Сейчас спрошу у мамы.
Я позвонил маме — она не разрешила, естественно. И потом сказала в конце, чтобы я ложился без неё. Она задержится, едут за город в ресторан на чей-то юбилей. Мама постоянно моталась по этим юбилеям. Она же от лица общественности. Всегда толкала речь, плавно переходящий в тост.
И у меня мелькнула идея. До полуночи мамы не будет. А если Гришаню положить на полу? У балконной двери. Мама же не будет ночью свет включать. А с утра мама раньше меня на работу идёт. Она в восемь выходит. А я в восемь двадцать. И я решил рискнуть. Раз уж я плывуна потрогал в самый переходный момент, то чел, который бывает в плывунах, мне не навредит, а даже наоборот, что-нибудь объяснит. Я сказал Гришане:
— Ты главное следы за собой не оставляй. Обувь на балкон поставим, сумку тоже. Ок?
— Ок, — сказал Гришаня и перестал скулить. Достал платок, стал протирать глаза.
Мама так и не приехала ночевать. Такое случалось, но редко. И только когда не было папы. У мамы были какие-то дела, она не распространялась о них. Мы с Гришаней навернули картошки с маринованными огурцами. Гришаня сообщил мне, что это лучше, чем чипсы, которыми он постоянно хрустит.
— Нике и чипсы запрещали, но мне сделали послабление. Разрешили, даже деньги выделяют. Лишь бы музыкалку, как Ника не бросил.
— Эх! Лучше чипсов нет ничего.
— Да ну, — поморщился Гришаня. — Твоя еда лучше. Огурцы такие, с перцем.
Бабушка мариновала огурцы, они были с перцем, жгли язык. Я и папа любили только такие огурчики. Всего-то надо от перечного стручка в банку побольше состричь.
— Угу. Бабушка маринует. Она всё так с перцем маринует.
Гришаня не понял юмора, стал доказывать, рассказывать, объяснять, как готовят чипсы, но я его не слушал особо. Я чистил варёный обжигающий картофель. Я бы мог приготовить фри, но, как назло, мама не купила полуфабрикат. В морозилке валялись несчастные остатки. Как только я подал Гришане тарелку, он заткнулся насчёт «тухлых надоевших» чипсов и стал жадно есть, хрустеть огурчиками. Сожрал полбанки. Ну жирный чел. Они все прожорливые. У меня мама тоже любит, она булками убивается. После ужина Гришаня тут же разлёгся на своём месте в комнате, у окна на полу. То есть, я ему постелил коврик, такие рулоны мы таскали на танцы, и занимались на них. Ковриков положил четыре, один на один. Гришаня был как принц на горошине. Ну, там простынь я тоже кинул. Одеяло и подушку без наволочки. Я что-то наволочки не нашёл. Но Гришаня взял из ванной полотенце, обернул им подушку — очень удобно. Такой он хозяйственный оказался, Гришаня. Заснул. Через три часа проснулся. И до утра рассказывал мне свою историю.
— Ты не думай, — сказал я Гришане, — у меня мама редко так не ночует.
— А я и не думаю. У меня мама тоже сутками работает.
Гришаня решил, что моя мама на сутках, ну и славно. Хотя я при нём с мамой разговаривал. Но Гришаня был такой расстроенный, наверное, не слушал, о чём я говорю. Было заметно, что моя болтовня по телефону его не касалась. Я вообще заметил, что Гришаня невнимательный, всё забывает. Вот даже сумку на лавке чуть не забыл. Я ему напомнил, а он поморщился, так смешно сморщил нос, что стал похож на хорька. Мне это было непонятно. Я всё вокруг секу. Очень люблю слушать чужие разговоры по телефону. Один раз в маршрутке ехала девушка, и всю дорогу уговаривала бывшего парня успокоиться. Вся маршрутка слушала, затаив дыхание. Я был на стороне её парня. А девушка была занудная и заумная, такие себе всегда ищут таких же занудных и замороченных, и чтоб с деньгами, а импульсивных и искренних всегда бросают. Потому что искренние люди все нервные и вспыльчивые, они не надевают маски-личины. Я спросил у Гришани:
— Мама твоя не будет волноваться?
— Не знаю, что она будет. Я её предупредил, что не вернусь домой.
— А она?
— А она говорит: и не возвращайся. Тёма!
— У?
— Ты думал когда-нибудь о смерти?
— Ну, не знаю.
— Знаешь: я думал. Возьму, убьюсь как-нибудь. И буду жить с Никой в плывунах. Я уже готовлюсь.
— А там разве живут? Там же мёртвые! После смерти! — я даже подскочил на диване. Мне было не видно Гриши. Он лежал на полу, отвернувшись от меня, и говорил как будто со стеной. Но на самом деле со мной. Просто он не хотел чтобы я его жалел, вот и отвернулся.
— То есть как? Жить в плывунах?
— Ну не жить, а летать.
— Как летать?
— Да не знаю как. Там все так. То летают, то ходят, то ползают. Передвигаются, как хотят. А ты разве не был?
— Нет. У меня же нет сестры. — мне надо было Гришу сбить, чтоб он не переключился на мою персону.
