— Ну вот, а я давно там. — видно было невооружённым глазом, точнее слышно невороожённым ухом, что Гришане льстило, что он в плане плывунов продвинутее меня. А я, если честно, отдал бы всё на свете, чтобы по части плывунов быть полным лохом. Хипстером по-плавунски. Я молчал. Я был сам слух. Не спугнуть! Не спугнуть Гришаню неуместным тупым вопросом!
— Лет пять, как я там. Ещё этой коробки не было. Ну блин! Хоккейная коробка. Надо ж так назвать. Я просто приходил на этот пустырь. Как на музыку отдали, так и стал тут зависать. Я знаешь, вроде тебя, ничего о плывунах не знал. Кстати. А ты-то каким боком с нами?
Он так и сказал С НАМИ. То есть он отделял меня от остальных. Боже ж мой! С кем я общаюсь?! Может, он тоже не совсем живой, сгусток, блин, энергии тоски. Но было не до хохм. Нужно было вывернуться.
— Случайно. — ничего более определённого я придумать не мог.
— Наказали, что ли?
— Ну да.
— Это они любят наказывать. Сначала накажут, потом до могилы доведут. А потом уж простят и могут к себе принять.
Я молчал. А что я скажу? Просто не надо верить россказням Гришани. Посмотрим ещё кто кого.
— Ну вот. Я. как ты, ничего о плывунах не знал. Да и сейчас не всё понимаю. Важно, что с Никой видеться могу. Я ей жалуюсь, она мне жалуется. Так легче.
— А что случилось с Никой?
— Погибла восемь лет назад.
— Как?
— Так. Под поезд попала.
— Как под поезд? Гриш! Как под поезд?
— Да по глупости. Видел рекламу на станции: «Гулять по путям опасно!» С компанией перебегала пути.
— И что?
— Что, что… не успела.
— То есть? Они что? Перед поездом перебегали?
— Да она под платформой сидела. Не слышала, что поезд едет. Под платформой не слышно. Да что теперь говорить — нет её, какая теперь разница, как это было. От меня скрывали. Я малой тогда был. Два года. Она рассказала мне уже в Плывунах, что не хотела меня, говорила маме беременной, что не даст мне жить, будет вредить. А потом так меня любила, и теперь в Плывунах говорит, если бы не я, она бы проводником не стала никогда. Она наш мир ненавидит. Да ей и не дали бы вздохов, если бы не мои мучения.
— Чего не дали?
— Это у них сила во вздохах, энергию они как-то из тоски преобразуют. А силы из вздохов берут. Надо энергию и силы, чтобы к нам на поверхность выйти. Я страдал так в этой музыкалке. А её фото у нас висит на стене. И я всё время мысленно к ней обращался. Ну получилось, что подпитал её конкретно. Ещё там компашка её, друзья в кавычках. Они ж её бросили мёртвую. Мать два дня её искала, звонила по друзьям, а они — ничего не знаем. Вот и страдают ночами. А вздохи — ей в копилку.
— Оле-Лукойе какое-то.
— Ну так. У них энергии навалом. Они поэтому наш мир перестраивают.
— Как это: наш мир?
— Да неважно. Они ничего плохого не делают. Просто я, как мама на музыку меня отдала, так затосковал. Я её ненавидел эту музыку. Просто ужасно ненавидел. Мать Никино пианино выбросила, фотку её сняла со стены, энергии сразу убавилось, но было поздно. Я тогда уже в плывуны стал вхож. Тётя купила крутое фортепьяно. Красного цвета, прикинь? Я его ненавидел. И сейчас ненавижу. Но вот занимаюсь этой ужасной музыкой целую вечность. И когда совсем стало тяжело, я думал и думал о Нике. Мама не говорила, как Ника погибла.
— Так ты мне только что рассказал! — я решил, что Гришаня не в себе.
— Так Ника всё поведала. А до Плывунов я не знал.
— В общем, музыка тебя задрала.
— В том-то и дело, что нет. То есть тогда — да. А сейчас, как ни странно, привык. И даже нескучно на лавке сидеть. Мелодии, знаешь, разные в голове.
— А ты наушники не пробовал? Тоже мелодии.
— Нет. Мама не разрешает. Да и хорошие наушники дорогие.
— Дорогие — это да. Нет, Гришань, я сам без наушников. Просто спросил.
— А у тебя разве так не бывает, что музыка в голове?
— Бывает. — признался я. — Крутится мелодия. У меня в голове танец скорее, не музыка.
— Ну вот. Ты меня понимаешь. — Гришаня повернулся ко мне лицом. За окном было темно. Небо в тучах, луны и звёзд нет. Я еле-еле видел его лицо. Наверное, и он меня еле-еле видел. — А то даже поделиться не с кем, что музыка она во мне. Но это недавно. А так я мучился, так мучился. Ника мне помогла. Вот почему они тебя пустили. Они сейчас набирают творческих, вроде нас с тобой.
Ой блин! Час от часу не легче. Никакой я не творческий. Надо срочно сменить тему.
— Гришань! Ну вот, если у тебя мелодии в голове, и ты считаешь себя творческим, так зачем тогда бунтуешь?
— Я бунтую? — Гришаня был удивлён.
— Ну а как же. Из дома ушёл.
— Это я в знак протеста в память о Нике. Я всё знаю, а мама врёт. Я же правду знаю, а мама врёт и врёт. Что Ника болела. Мама не признаёт, что это она Нику довела. Нике везде было тяжело. Она хотела в гандбол. Мама не пустила. Дудит одно и то же: занимайся, учись, занимайся, учись. И уроки она с Никой делала, а толку — ноль. Как-то Ника качалась на качелях — руку сломала…
Я вздрогнул. Руку сломала! Может, это Эрна?
— Нет. Это не Эрна. — сказал Гришаня.
— Ты чего мысли читаешь? — испугался я.
— Не всегда, иногда.
— Норм так, — я обалдел. — Тоже в Плывунах научился?
