Кто виноват полностью

Как столь благолепная премия может сочетаться с обвинениями в антисемитизме? Выступить в вечерних новостях по телевидению и оправдаться за промах? Он не допускал столь кошмарную мысль. Однако признавать поражение сейчас, перед всеми, тоже было нельзя. Публично извиниться означало признать вину, которую лично он, если честно, не ощущал, и одновременно взвалить на себя ответственность, от которой, признав ее подобным образом, coram populo[83], уже не откажешься. Он проявил неосторожность. Вот и все. Ничего страшного, ничего, что нельзя исправить: пусть его захлестнут потоки негодования, он не сдастся без боя. Впрочем, он был слишком хитер, чтобы не понимать: теперь доброе имя школы в руках неуравновешенного, вспыльчивого ученика, к тому же страшно обидчивого, как и все представители его конфессии. Ясно, что образумить его будет непросто. То, что он был племянником знаменитого адвоката и кинозвезды (оба евреи, оба активно выступают против расовой дискриминации), то, что он единственный еврей в школе, делало всю историю еще щекотливее.

Он обратился ко мне подчеркнуто любезно, назвав по имени. Признал, что все это чрезвычайно досадно: Господу известно, насколько он понимает мою обиду, не говоря уже о том, насколько все это неприятно. Но, возможно, если бы я попробовал рассмотреть факты с правильной точки зрения, если бы не поддался мгновенному порыву, сдержал вполне законное негодование… Падре был знаком с лектором много лет: он крупная фигура в академическом мире, у него провокационные и противоречивые взгляды, порой он перегибает палку. В этом сомнений не было, и он, падре Солани, этого не отрицал. Тем не менее речь шла о безвредном человеке, который и мухи не обидит. Нацист? Какое там. Добрый христианин, склонный к риторическим преувеличениям. Он точно назвал недуги, поразившие нашу эпоху, что же до их причин и лечения, они вызывали сомнения и у падре Солани. Поэтому он призывал меня отделить смелые высказывания многолетнего исследователя от человека, который их произнес – неосторожно, в этом сомнений нет, но все же искренне и смело.

– Смело? Правда? – спросил я с сарказмом.

После всеобщего возбуждения в зале повисло молчание. Никогда еще за пятисотлетнюю историю этот битком набитый зал не слышал такой гробовой тишины, никогда еще горячие споры о нравственности не вызывали такого интереса у легкомысленной и равнодушной публики.

– Послушай! – сказал падре Солани еще более примирительно. – Давай поступим так. Скоро начнется перемена. Нам всем надо подкрепиться. А потом, если хочешь, приходи ко мне в кабинет, и мы обо всем потолкуем. Тут нужен дружеский обмен мнениями. Повышать голос не стоит. Как не стоит спорить об этом здесь, перед всеми. Надо только успокоиться. Я тебя знаю. Я тобой восхищаюсь. Ты золото, а не мальчик, ты отличный ученик, гордость нашей беспокойной семьи. Я мечтаю, чтобы в этой школе у всех были такие оценки, как у тебя, и столь же похвальное поведение. Я знаю, что ты все поймешь. Вот увидишь, мы выпьем кофе и сумеем поговорить о произошедшем спокойно, не выходя за рамки. И если Господу будет угодно, мы справимся с этим досадным происшествием.

Он загонял меня в угол. Не затрагивая сути дела, не признавая неправоту, не принося извинений, взывал к моему доброму сердцу, превращая в нормальное то, в чем нормального было мало. Со свойственной ему дипломатической ловкостью, защищая то, что было ему дороже всего, он решил положиться на здравый смысл, на добрые чувства, на братство между народами. Если бы я стоял на своем, я бы сыграл ему на руку, перешел на сторону зла. Я уже представлял, что будут говорить: вот обычный обидчивый и мстительный еврей, нахальный еврей, строящий из себя жертву. Разве они не правы? Я и сам так думал не раз, сталкиваясь с мелочностью дяди Джанни.

Тогда-то мой рот и выдал самую гнусную браваду, на которую я был способен. Я заявил, что хотел бы видеть его на моем месте. Потому что я сомневался: убей нацисты его дедушку и бабушку по материнской линии, вряд ли он счел бы возможным справиться с этим досадным происшествием.