Надеюсь, вы помните, где мы оставили Софию: в прежней школе она устраивала демонстрации за всевозможные благородные идеалы, за ней ходили гурьбой восхищенные соглядатаи, а она настолько привыкла очаровывать и разбивать сердца, что даже не обращала на них внимания. Как она здесь очутилась? Клянусь, это было первое, о чем я спросил себя, когда в середине сентября она появилась в школьных коридорах с обычным недовольным и подозрительным видом – посланница доброго отжившего мирка, который то и дело возникал у меня на горизонте[85]. Она должна была учиться на первом курсе университета. Очевидно, тратя все силы на проигранные битвы за правое дело и на защиту угнетенных народов, она совсем забила на учебу. Чтобы спасти Софию от позора второгодничества, родители сослали ее в лицей, больше подходивший семейному гербу: классовый, эксклюзивный, ценящий дворянское происхождение. Воображаю, что для нее перейти из государственной школы в заведение, где учились папенькины сынки, которых она всей душой презирала, было совсем не легко. Видимо, родители не оставили ей выбора.
Не раз, чтобы избежать встречи с ней, я менял маршрут, отворачивался, почти проползал по стенам, как геккон. Слава богу, София отбывала ссылку в чистилище для вновь прибывших – в знаменитой секции С, традиционно не склонной смешиваться с другими. Кроме того, учитывая короткую память, свойственную столь знатным, миловидным и, главное, темпераментным барышням, как она, я исключил возможность того, что она помнит меня, даже если я как-то смутно связан с несчастьем, превратившим меня сначала в отверженного, а затем в шарлатана – вернее, в своего рода
Порой он был мне настолько узок, что я бы охотно поменялся местами со шпионом, рисковавшим жизнью в коммунистической стране: хотя в документах его личность является куда более поддельной и ненастоящей, чем моя, по крайней мере он служит благородному делу, гордящейся им далекой родине и все понимающей семье. У меня же не было ни дела, ни родины, ни семьи. Находясь во власти прошлого, о котором нельзя было упоминать, лживого настоящего и печального будущего, мне приходилось довольствоваться дядей, который с нежной заботой играл роль мнимого отца; мне не в чем было его упрекнуть, но он никогда и ни при каких обстоятельствах не заменил бы настоящего родителя.
Впрочем, взгляды, которые бросал на меня дядя Джанни и в которых читалось облегчение и одобрение, доказывали, что я убедительно исполнял свою роль. То, что один из немногих людей, знавших мою подлинную историю, участвовал в столь зловещем спектакле, подтверждало, что мы оба относились к актерству со всей серьезностью.
Мы договорились непременно ужинать вместе в пятницу вечером. Мне нравилось, что дядя выполнял эту еврейскую обязанность легко и непринужденно. Не поймите меня неправильно, речь не шла о строгом соблюдении обряда: пара горящих свечей, необременительные пищевые ограничения, обязательство не включать телевизор и не закрываться у себя в комнате, как следует не поговорив. Говорил в основном он. Поскольку я был исключительно внимательным слушателем, дядя всегда находил повод вызвать кого-нибудь из наших семейных духов и самому растрогаться. Дядины знакомые утверждали, что с тех пор, как я к нему переехал, он стал приятнее в общении и сентиментальнее, меньше увлекался полемикой и светской жизнью. Он помягчел. Казалось, теперь он живет не ради того, чтобы попрекать ближних: дух соревновательности и любовь к спорам как будто ослабли, зато он проявлял невиданную прежде, искреннюю привязанность к людям. Его новой страстью стало прошлое. Я гадал, связана ли одержимость прошлым со мной: располагая новеньким Сачердоти, из которого можно было лепить что угодно и что угодно вкладывать ему в голову, наконец наслаждаясь радостями позднего отцовства, дядя открывал для себя преимущества создания династии. Поэтому он не упускал случая предаться жгучей ностальгии. Насколько я видел, прежде всего он оплакивал то, что семья уже не была одним большим племенем: в былые времена они снимали на лето целую гостиницу в Кастильончелло для толпы связанных родственными узами отдыхающих – бабушек и дедушек, дядь и теть, племянников, внуков… Просто мечта. До чего было здорово!
