Я завидовал не только шпионам, но и потерявшим память. Жертвы несчастного случая или получившие травму, хотя и попадали в ловушку вечного настоящего, превращались в нечто, существующее вне истории, но они по крайней мере сохраняли надежду найти себя. Мне не светило пережить подобный мираж. Моя память работала рывками, это правда, но настолько хорошо и настолько прихотливо, что приходилось держать ее на поводке, чтобы она не подмяла меня под себя. Что же до зависти, то только небесам известно, как я завидовал беззаботности, с какой дядя Джанни обращался с собственными воспоминаниями, собирая их вместе, словно на празднике ностальгии. Мои же воспоминания были заключены в куда более толстую оболочку. Возможно, я преувеличиваю, но я бы сказал, что вспоминать было словно до срока уходить в царство мертвых. Может показаться, что это благородное занятие, странствие, достойное героя классической эпохи. Ничего подобного. Теперь я знал, что, хотя благонравная буржуазия почитает смерть с лицемерной торжественностью, а суеверный народ – кровавыми атавистическими ритуалами, смерть прежде всего ставит в неудобное положение. Так происходит с умирающим, который оказывается во власти чужих рук и глаз; так происходит с тем, кто остается и не понимает, как смотреть в лицо ближнему; так происходит со всеми остальными, испытывающими отвращение к мертвецу и жалость к его родным. Словом, я слишком хорошо знал, во что выливается скорбь, чтобы не держаться от нее подальше.
В этом, по крайней мере, у меня было преимущество перед дядей Джанни: ничего из того, что мне предстояло пережить, не могло быть хуже оставшегося за спиной. Но если это правда, то почему в минуты, когда меня вновь терзали мысли о них, я так скучал по маме и папе? И мне было до того больно, что я умолял небеса, чтобы надо мной провели хирургическую операцию и навсегда вырезали из сердца память о них.
Вот почему оказаться
И все же следовало быть начеку. Хотя с началом новой жизни я обнаружил, что веду себя с девушками куда непринужденнее, чем мог мечтать три года назад, моей непринужденности не хватало на то, чтобы покорить столь труднодоступную вершину, как София Каэтани. Впрочем, даже очистив репутацию от шлака прежней жизни, я не был уверен, что проделал это достаточно тщательно, чтобы привлечь внимание капризной красавицы из высшей лиги. В общем, сказал я себе, стараясь справиться с паникой, если я действительно хотел выяснить ее намерения, оставалось продолжать игру.
– Ты права, – согласился я, притворяясь веселым. – К черту математику! Подозреваю, у тебя готов план побега.
Если в этом состоял план, он прекрасно сработал: София проплыла перед парой стороживших вход привратников со столь царственным видом, что нас не осмелились остановить.
Она поинтересовалась, где я живу. “Здесь, за углом. – сказал я. – А ты?” Разумеется, мне это было прекрасно известно. Унаследованный от предков дворец, не уступавший величественностью и дряхлостью нашей школе, занимал целый квартал у барочной площади на противоположном берегу; кто-то рассказывал, что бельэтаж больше походил на картинную галерею, чем на частное жилище; согласно тому же источнику, там вели образ жизни, достойный династии, которая подарила христианскому миру папу, двух вице-королей и целый полк кардиналов.
Теоретически, наблюдая ее растерянность, я должен был испытать облегчение. Обычно такие чувства не мучают подобных девушек, должен был сказать я себе. Жаль, что меня встревожило именно исключение из столь ободряющего правила. По сути, главное было сделано. Она сама подошла ко мне, сама подтолкнула нарушить строгий школьный запрет – в общем, без малейших колебаний заставила вытворить невесть что. Стоило ли теперь, когда цель достигнута, думать о неприятностях? Что ей взбрело в голову?
– Не знаю, можно ли тебя об этом спросить… – внезапно произнесла она тоном человека, который готовится сказать что-то важное.
Ага, вот и оно, подумал я.
– О чем?
– Как твоей маме удалось спастись?
